В дыму чувств и сигар

В едком дыму трубок плывёт очертание избы, избранной временно военным штабом. Пятнадцать с лишним человек толпятся вокруг огромного стола, с жаром обсуждают что-то, указывая руками на карту, перемежая французкие слова русской бранью. – Необходимо отступать – повторяет в который раз Барклай де Толли, устало проводя по своей щеке. Ожесточенный гул голосов на миг затихает, но тут же разгорается с новой силой. Михаил уже смирился с тем, что ему не верят. Что считают предателем и изменником, хотя подозревать человека исключительно из-за иностранной фамилии – глупо, сто раз глупо! Но кому он хочет это доказать? Разве что... Энергия стремительно покидает тело, наваливается усталость. В ноздри бьёт одурманивающий аромат сигар, он проникает куда-то в голову, отчего мысли заволакивает туман. И словно окутанный этим туманом, генерал подходит к креслу с широкими подлокотниками, которое стоит в отдалении, и хмуро смотрит на застывшее в напряжении лицо главнокомандующего. С небольшой заминкой седые брови хмурятся, и в генерала вперяется тяжелый взгляд острого глаза, и пустой бессмысленный – бельма. Кутузов сегодня решил обойтись без повязки, поэтому Михаил вновь уставился на пустую глазницу, словно заворожённый. Она против воли привлекала все внимание. – А вы что же думаете? – с каким-то почтенным раздражением прошептал Барклай де Толли, приблизившись к Кутузову, восседающему в кресле, почти как на троне. Даже сам не ожидал, как резко и между тем желчно-учтиво прозвучала эта фраза. Конечно, он так до конца и не смог простить новому главнокомандующему то, что самого его с позором сместили с должности. Как не мог простить и этой всего родной, горячей любви. Как не мог перестать восхищаться горячим, резким и твёрдым характером генерала. Но он на всё мог закрывать глаза, на всё.. почти. Но обвинение в предательстве – никогда. Чёрт возьми, война идёт всего несколько месяцев, а Император и иже с ними требуют поистине фантастических побед. И пусть вины Кутузова ни в чём нет, полководец он блестящий и всё такое прочее.. но это же он, Барклай де Толли, разработал всю тактику! А теперь, выходит, отставка? Ну, спасибо... Обиднее всего, бесспорно то, что Михаил в точности следовал этой самой тактике. Барклай де Толли ждал ответа, опустив голову и глядя куда-то мимо своего собеседника. Генерал-фельдмаршал молчал, изучающе глядя в лицо Михаила. Чего-то ждал. Грузная фигура вольно расположилась в кресле, руки лежали на подлокотниках, только колено чуть-чуть, почти незаметно, дергалось, и почему-то это вызывало стыдную, незаметную улыбку. Наконец, Михаил легко пожал плечами, незаметно вздохнул и тихо сказал: – Я согласен. Отступать надо.. – и уже тут его голос набирал силу, и Михаил замолчал, поневоле цепляясь глазами за преображающегося на глазах человека, который говорил что-то о том, что с потерей Москвы не потеряна Россия, и даже Барклай де Толли услышал краем уха и свою фамилию, и о необходимости сохранности армии, и много чего ещё, но эта информация просачивалась в голову потомка шведов сквозь тот же, непрекращающийся туман. Генералы молчали. Потом обсуждение возобновилось, голоса змеились и взвивались, впитываясь в бревенчатые стены дома. Всё это как-то касалось генерала, он даже иногда вставлял какие-то замечания, но всё его сознание было захвачено лишь взглядом магнетического глаза главнокомандующего, горящего, словно звезда. Наконец, Барклай де Толли сдался судьбе, присев на самый край широкого подлокотника. Рука с него тут же убралась. – Я, значит, предатель.. – с каким-то злым воодушевлением пробормотал Михаил, поглаживая свои бакенбарды. – Я этого не говорил. Никогда – тяжёлый, измотанный голос где-то совсем близко сзади. Михаила так и тянет повернуться, утонуть в этом странно-притягательном шарме, но гордость мешает. Как-никак, устав нарушают, и если есть в этой тесной избушке стукачи или любители настрочить кляузу, не сдобровать ни ему самому, ни Кутузову. Последнему, кстати, было, похоже, всё равно. Иначе откуда взялась рука на черном сюртуке генерала, и почему чужое дыхание обожгло ухо слишком близко? – И никогда не скажу. Ты меня знаешь... Оглянулся через плечо слишком быстро. Но кажется, Михаил не шутил, просто констатировал факт. – Я знаю. Но ещё знаю, кто придумал эту ересь – голос против воли стал громче, на них уставилось несколько любопытных. Внутренне напрягся Барклай де Толли, опустив ноги на пол и готовясь уже соскочить с неожиданно удобного места. Но рука на спине не сильно сжалась, и он конечно же подчинился именно ей, подавшись назад и ощущая её тепло сквозь слои ткани. Свечи чадили, давая больше дыма, чем света, и от них вновь отвернулись, заголосив на все лады. Кутузов подался вперед, вслушиваясь. Что-то резко возразил, величаво кивнул и вновь откинулся на спинку кресла, сместив свою ладонь на колено генерала, обхватив выступающий сустав и чуть поглаживая его пальцами. Предок шведов чуть болезненно поморщился – тело так и таяло от сладкой истомы, от тягот последних дней такое жадное до ласки. После той ссоры он почти не общался с Кутузовым, только по делу, и лишь сегодня... – Перестань. Пожалуйста.. – он хрипло прошептал это, чувствуя, как исчезает обида, оставляя в сердце только бурю от запретного наслаждения – На нас смотрят.. а если доложат? Тебе-то, может, и простят, а мне? Разжалуют к чёртовой матери, я едва ли не в опале. Нет, обида явно не растворилась без следа, до сих пор его самолюбие не могло простить эту отставку – которая как пощечина, как удар в спину. Не смертельно, но неприятно до дрожи. На лбу Михаила прорезались глубокие морщины. Он совсем по-стариковски вздохнул, склонив голову на так вовремя оказавшуюся рядом грудь Барклая де Толли. Тот опустил голову, глядя в лицо главнокомандующему. Он смотрел спокойно, без обиды или раздражения, только с каким-то печальным, вселенским спокойствием. – Как же.. как же мне тебе объяснить, что если понадобится кляуза, её придумают и так, на пустом месте. А против меня, как ты говоришь.. Кто же против меня бумагу марать будет? – он невесело усмехнулся – Я и сам не рад такому положению дел, но что я могу? Если ты так хочешь, подождём, пока все разойдутся.. – Хорошо.. – Михаил накрыл ладонь на своём колени обеими руками, накрыв её тонкими пальцами. Он всё ещё не смотрел на обращенное к нему лицо с небрежно зачесанными назад седыми волосами, он просто чувствовал почти невозможное тепло на своей груди и всё росло горячее напряжение в его тощем теле. Ладонь на колене мягко ускользнула из плена холодных пальцев, заструилась по бедру. Кажется, Кутузов в это же время продолжал что-то говорить о предстоящем отступлении, возражал и соглашался. Эта удивительная работоспособность: желание помочь Отечеству и одновременно оставаться рядом с близким человеком, неизменно вызывала у Барклая-де-Толли только безграничное уважение. Наконец, он поддался чарам генерала, перебросив свои ноги через бедра Кутузова и поворачиваясь к тому всем корпусом. Тот только усмехнулся краем губ, продолжая молчать на невысказанные вопросы и претензии Михаила. А ведь тот готовил и гневную тираду, и язвительный монолог, и даже хотел просто обругать своего неожиданного главнокомандующего. Но сейчас – разве время крушить тихую идилию в табачном дыму? Да, боль ещё не утихла, но кто виноват в сложившейся ситуации? Точно не Кутузов. Он ведь, по сути, сам почти в опале, не жалует Александр вольнолюбивого полководца. Чуть промашка – народного любимца потихоньку отстранят и поставят кого-нибудь другого, того же Багратиона... Поэтому сейчас – просто полусидеть-полулежать в плену напряженной уталой неги. – Что будет дальше? – пробормотал он, ложа руку на широкие мужские плечи. – Дальше, мой друг? Дальше – понятие относительное... – он замолчал, вперив зрячий взгляд во что-то, видимое только ему – Победа. Наша победа. – Но какой ценой?– острые колени сошлись, на высоком лбу проявились вертикальные складки – Мы отступаем по трупам, об этом уже твердят все, кому не лень. Это необходимо, я знаю. А всё-таки, чёрт возьми... – Понимаю – Михаил кивнул своему тезке. Совет почти закончился, генералы расходились. Барклай де Толли тоже заметил это, но не торопился уходить. Напротив, скользнул на колени генерал-фельдмаршала, потерся щекой о его висок, прижимаясь к тёплой коже. Тепло... Как же его не хватало все эти томительные, ледяные дни. Осень только вступает в свои права, и дни ещё раскалённые недавним летом, но это холод души, а не погоды. После его ссоры с Кутузовым холод вообще стал почти привычным состоянием, отступая лишь в редкие часы беспокойного сна. И вот теперь – жар чужого, но такого родного тела, тепло дыхания, огонь чувств... Потомок шведов сгорал едва ли не в прямом смысле слова. Он таял, плавился, в глубине души ещё гордо и невсерьез сопротивляясь, но уже признав – Кутузов ему дороже любых почестей. Михаил что-то прошептал, чувствуя, как его тезка продолжает внимательно вглядываться в его лицо, прежде чем его сильные руки обвили шею генерала, а лицо подалось навстречу, утягивая генерала в долгий, томительный и жадный поцелуй. Генерал-фельдмаршал только продолжал слышать хриплый шепот в своей голове: "К чёрту все звания, к чёрту всё. Хочу только тебя и победы Отечества"