Слово Хасеки

Гарем наполняют разгневанные крики наложниц и воинственное омежье рычание: воздух настолько переполнен гневом, что кажется, будто он звенит. Чимин дрожит, отчаянно вжимаясь спиной в угол и глядя перед собой широко распахнутыми глазами. Феликс, верный слуга и друг, загораживает его собой, отчаянно сжимая в маленьких ладошках кочергу. — Ты заплатишь за всё, что совершил! Тяжелая дубовая дверь, ведущая в покои и загороженная вещами, трещит и сотрясается от ударов — пройдёт не так много времени, прежде чем она окончательно сдастся под натиском воинственных омег, и Чимин, с трудом шевеля губами, начинает шептать молитвы. Он никогда не думал, что может оказаться под угрозой смерти в собственном дворце. Конечно, он знал о плетущемся против него заговоре, знал, что многих не устраивало то, что султан уже много лет не звал в свои покои никого, кроме Хасеки. Но чтобы осмелиться напасть на омегу, выносившую Повелителю Мира четверых шехзаде… Чимин едва слышно всхлипывает. — Не бойтесь, Госпожа. Я защищу вас, даже если это будет стоить мне жизни, — бледный Феликс сжимает кочергу покрепче, отступая на несколько маленьких шажочков, и хмурится. Хрупкий, и дрожащий от страха, он всё равно упрямо смотрит на сотрясающуюся дверь. — Они заплатят за свою дерзость перед Аллахом. — Юнги, где же ты? — Чимин едва слышно шепчет, прижимая ладони к груди, и крупно вздрагивает на громкий треск двери. Словно под ударами чего-то острого и тяжелого, с неё разлетаются щепки, и Чимин не сводит с неё затравленного испуганного взгляда. — О, Аллах, защити нас и наших детей… Он вскрикивает, когда дверь поддаётся окончательно — наложницы наваливаются на неё силой, буквально роняя подпирающий дверь комод и пробираясь сквозь нагромождение вещей. Феликс замахивается и рычит, но голос у него звенит от напряжения: — Безумцы! Если вы тронете Чимин-султан хоть пальцем, Повелитель лишит вас голов! — Чимину-султан следовало думать о последствиях, прежде чем убивать кого-то из гарема, — Наён-хатун рычит, поднимая пухлую губу и обнажая острые омежьи клыки. В пальцах у неё цепко зажат горящий факел, а глаза полыхают от удовольствия — она жадно втягивает воздух, вдыхая запах страха и гнева, и скалится: — Мы воздадим ему по заслугам. — Чимин-султан никого не тронул и пальцем! — Феликс бледнеет ещё сильнее, лихорадочно оглядываясь и пытаясь отмахиваться, но омеги буквально окружают его. Сейчас древняя, дикая природа проявляется в них как-никогда сильно, перебивая утонченность и образованность: они ступают плавно и хищно, не сводя немигающего взгляда, словно готовые наброситься на жертву львицы. — Это заговор, и ты прекрасно об этом знаешь, Наён! — Прочь с дороги, если жизнь дорога, — Наён опасно щурится, перекладывая факел из одной руки в другую и плавно подступает ближе. Они берут их в кольцо, окружая и перекрывая выходы. — Нам нужна только Госпожа, тебя мы не тронем. — Чтобы добраться до Чимина-султан, вам придётся перешагнуть через моё тело, — Феликс шипит, размахивая кочергой перед собой и отчаянно блестя широко распахнутыми глазами. Он бьётся и мечется, пытаясь вырваться, когда сразу трое наложниц кидаются на него, повинуясь короткому кивку Наён, и отчаянно кричит: — Госпожа! Госпожа! — Аллах справедлив, — Наён, не обращая ни капли внимания на брыкающегося Феликса и крепко удерживающих его, шипящих омег, медленно подходит к вжавшемуся в угол Чимину. Она ядовито ухмыляется: — Султан далеко, никакие чары не помогут тебе спастись сейчас, Чимин-султан. Никто тебя не спасёт. — Уйдите, прошу, — высокий голос Чимина мелко дрожит. Он вжимается в угол ещё крепче, сжимая маленькие ладошки в кулачки, и умоляюще скулит: — Я не сделал вам ничего плохого. Если вы сейчас отступите, я прикажу вас пощадить. — Нам не нужно твоё снисхождение, султан, — Наён шипит, подходя к нему практически вплотную. Сейчас, когда она настолько близко, широко распахнувший глаза в ужасе Чимин видит искры безумия и ненависти на дне её зрачков. — Мы тебя не убьём, нет. Просто слегка подправим твоё хорошенькое личико. — Нет… нет-нет-нет, не надо, пожалуйста! — Чимин плачет, отчаянно закрываясь руками, когда Наён начинает подносить к его лицу факел. Две омеги по бокам от неё крепко сжимают двумя руками его запястья, мешая сопротивляться, и Чимин отчаянно воет, с ужасом чувствуя жар на своих щеках: — Юнги! Юнги! Он зажмуривается, рыдая навзрыд, когда… На мгновение кажется, будто весь дворец содрогается. Разъяренное рычание, прокатившееся по нему, звучит оглушительным — омеги невольно отшатываются, в ужасе оглядываясь: от альфьего рыка дрожат стёкла. А следом приходит волна феромона. Режущий от ярости, давящий к земле — он накрывает гарем таким тяжелым маревом, что некоторые наложницы невольно оседают на колени, дрожа. Чимин, прерывисто выдохнув, громко плачет: — Юнги! Я здесь, Юнги! Бледная Наён, сжимающая в дрожащих пальцах факел, резко поворачивается к нему: её белое лицо с резкой линией рта, горящими глазами и чёрными росчерками бровей, кажется гротескной маской. В отчаянной последней попытке она заносит факел, пытаясь кинуть его, но… В покои словно влетает чёрная молния, бесцеремонно отшвыривающая заскуливших омег со своих дороги — Чимин всхлипывает, подаваясь ей навстречу всем телом и дрожащими маленькими ладошками. Он крупно дрожит, когда альфа, его альфа крепко сжимает его в своих объятиях, защищая и низко властно рычит: — Чонгук! Схватить всех! Чимин содрогается, отчаянно сжимая в пальчиках полы дорогого кафтана и тычется носом в надёжную шею, глубоко вдыхая полный гнева, но всё равно самый успокаивающий на свете запах. Юнги прижимает его ещё крепче, обеспокоенно спрашивая: — Чимини, луна моя, моё солнышко, они тронули тебя? У тебя что-то болит? Скажи мне, не молчи, моя Хасеки. — Юнги, Юн-нги, — Чимин с трудом выдавливает из себя его имя, всё ещё дрожа от пережитого ужаса — сейчас, когда всё, кажется, позади, он уже совсем не может себя контролировать и начинает медленно оседать в крепких руках альфы, закатив глаза: — Ах… — Стража! Лекаря ко мне, живо! — и последнее, что он слышит перед тем, как лишиться сознания, отчаянное и раскатистое рычание Юнги.

***

— Госпожа моя, любовь моя. Чимин-султан, очнись, луна моего сердца. Чимин слабо трепещет ресницами — обеспокоенный, мягкий голос Юнги звучит у него в ушах. Султан держит его маленькую ладонь в своих больших руках, невыносимо нежно поглаживая, и как только маленькие пальчики едва заметно вздрагивают, альфа тут же оживляется: — Чимин? Ты слышишь меня? Открой глазки, жемчужинка моя, посмотри на меня. Чимин приоткрывает глаза с некоторым трудом, слабо щурясь — перед глазами у него плывёт, а голова кружится, но в нависшем над ним тёмном обеспокоенном пятне он без труда узнаёт Повелителя Мира, невнятно выдохнув: — …Юнги? — Слава Аллаху, — альфа облегчённо выдыхает, и Чимин чувствует, как его щёк нежно касаются, целуя в лоб. Юнги прижимается своим лбом к его и негромко шепчет: — Милосердный Господь сохранил тебя для меня, Госпожа моего сердца, моя Хасеки-султан. Ты так испугал своего влюблённого раба. — Что случилось, Султан мой? — Чимин чуть хмурится, постепенно приходя в себя: он поднимет слабую ладонь, чтобы коснуться щеки Юнги, и невольно улыбается уголками губ, когда тот порывисто прижимается к ней поцелуями. — Где я? — Ты в моих покоях. Пока я ездил в Эдирны, в гареме вспыхнул бунт, — альфа опасно прищуривается — его глаза полыхают раскалённым расплавленным золотом, а губа слегка приподнимается, обнажая клыки. — Враги осмелились ударить в частицу моей души, мой гарем. Посмели организовать нападение на омегу, выносившую четверых моих шехзаде. Это непростительно. — Феликс… Наложник у меня в услужении, — Чимин хрипло выдыхает, порываясь приподняться на локтях, но обеспокоенный Юнги осторожно подхватывает его под спинку, помогая удержать равновесие. Чимин умоляюще заламывает брови, глядя на альфу широко распахнутыми глазами: — Что с ним, Юнги? Он защищал меня. Неужели… — Не вставай пока, маленький, — Юнги издаёт слабый звук, слишком похожий на скулёж и совсем не свойственный для бесстрашного Повелителя Мира, осторожно укладывая его обратно на пышные подушки. Он заглядывает омеге в глаза, судорожно выдохнув: — У меня сердце обливается кровью, когда я думаю, что чуть не потерял тебя. С той хатун всё в порядке, не беспокойся. Мы вернулись раньше срока, потому что у меня было плохое предчувствие, и как только узнали… Намджун и Чонгук-бей сейчас лично допрашивают всех виновных. — Как же так получилось, Юнги? — Чимин поджимает задрожавшие губы, откинувшись на подушки — на глазах у него трепещут слёзы. — Кто мог осмелиться на такое… — Не плачь, Госпожа моя, — Юнги звучит так, будто его разрывает на части. Он болезненно бережно вытирает с нежных плюшевых щёк слёзы, едва не рыча: — Они не стоят даже слезинки твоей, Чимин-султан. Я казню каждого, кто посмел поднять на тебя руку, и не важно, кто это будет. — Их обманули, Юнги, — Чимин отчаянно всхлипывает, хватаясь своими маленькими пальчиками за крепкое предплечье альфы. — Они ведь не виноваты ни в чём. — Они осмелились напасть на тебя, душа моя. Такая дерзость карается смертью, — Юнги негромко, но непреклонно рычит, но когда Чимин всхлипывает ещё раз, то альфа невольно смягчается: — Жемчужинка моя, я знаю, что у тебя доброе сердце, но нельзя просто спускать это с рук. Чимин смотрит на него жалобными глазами, поджимая задрожавшие губы, и великий Султан поспешно идёт на попятную, забормотав: — Ну хочешь, не будем трогать обычных наложниц, любовь моя? Отошлём их в старый дворец. Найдём организаторов, и ты сам решишь их судьбу. — Но как я? — успокоившись, Хасеки немного растерянно хлопает ресницами и сводит бровки. — Как же? — Тебе нужно показать характер, Хасеки моя, — Юнги невольно нежно улыбается и снова прижимается порывистым поцелуем к маленьким ладошкам. — Я вот с тобой делать этого совершенно не могу, Аллах свидетель. Мы лишь покажем, что тебя нужно уважать и бояться. Тебе не придётся смотреть на казнь, только вынести приговор. Дальше я всё сделаю сам. — Если ты так думаешь… — Чимин трогательно сводит бровки, сжав в пальчиках большие ладони альфы, и вдруг встревоженно распахивает глаза: — Наши детки! С шехзаде всё хорошо? Юнги, они в порядке? — Они в полной безопасности, жемчужинка моя, — Юнги поспешно отвечает, глядя на него с щемящей нежностью. — Отдохни немного, я буду рядом. А потом прикажем их привести. Чимини слабо ёрзает, засопев, но не протестует. Он засыпает, крепко держа за руку своего наконец вернувшегося домой альфу.

***

— Я не жалею о том, что сделала. Только Аллах мне свидетель, Чимин-Султан заслужил каждое мгновение того, что мы собирались с ним сделать, — Наён вскидывает голову, даже стоя на коленях — глаза у него переполнены смесью ненависти и полубезумства. Чимин невольно едва слышно выдыхает, сжимая в пальчиках край своего балкона и глядя вниз. Юнги приказал провести процесс прямо в гареме, и сказал, что это ему придётся сделать самому — никто не будет считаться с Хасеки, которая всегда будет прятаться за широкими плечами своего султана. — Ты виновен в том, что приворожил падишаха, — Наён шипит, и нахмурившийся Хосок-ага уже делает было шаг к ней, но Чимин вскидывает ладонь, позволяя наложнице высказаться. — Все знают, что с той ночи, когда ты впервые ступил в его покои, больше ни одна омега не прошла по золотому пути. Все знают, что сын Тэмина-султан, первый шехзаде в очереди на трон, не мог умереть из-за случайного стечения обстоятельств. Чимин-султан убил его. Так же, как потом убил несколько омег в гареме. Чем они тебе помешали, змея? — Ты говоришь с Хасеки-султан, проявляй уважение, неблагодарная! — Хосок, не выдержав, даёт Наён звучную пощечину, из-за которой она припадает к полу, хватаясь за щеку и с ненавистью блестя глазами. — Все в этом гареме обязаны ему всем! — Ты ему уже столько лет служишь, конечно. Аллах покарает тебя, ага, — Наён гневно шипит, явно собираясь броситься ещё и на Хосока, но Чимин властно вскидывает ладонь: — Довольно, Наён-хатун, — он едва сдерживает маленький вздох, поднимая подбородок повыше. Юнги говорил ему, как вести себя, что сказать, но всё же… Чимин проглатывает ком в горле, прежде чем заговорить: — Тэмин-султан не только первая из жён Султана Юнги, но и мой верный друг. Аллах свидетель, смерть шехзаде Джихёна была ужасающей трагедией для всей Османской Империи, но я никак к ней не причастен, и Аллах покарает меня, если с моих губ слетит хоть слово лжи. Наложницы внизу перешептываются, загудев: все знали, что, вопреки обыкновению, между омегами султаншами и правда не было соперничества и зависти, даже после того, как Юнги ввёл специальный титул Хасеки, проведя с Чимином обряд никаха. И точно так же все знали, что Чимин был рядом с Тэмином, когда шехзаде погиб, заразившись оспой. Чимин приподнимает голову чуть выше и делает свой голос громче: — Я клянусь своей жизнью и жизнью своих детей перед лицом Аллаха. Я, Хасеки Чимин Султан, омега, выносившая четверых шехзаде для Султана Юнги Хана Хазретлери, клянусь, что никогда и никто ни в этом дворце, ни в этой Империи не пострадал от моих рук или по моему приказу. Я клянусь, что всё, что говорили обо мне враги, это ложь. Я клянусь, что я никогда не брал на душу грех и не причинял страданий невинным душам. Таково моё слово. Его голос, обычно высокий и мягкий, звенит и набирает силу, раскатисто прокатываясь по каменным коридорам дворца. Тишина, повисшая в воздухе, кажется оглушающей — никто не осмеливается сказать и слова. Чимин коротко переводит дух, прежде чем опустить горящий, презрительный взгляд на замершую в его ногах Наён: — Те, кто осмелились поднять руку на Династию, понесут самое суровое наказание. Властью, данной мне Султаном и Аллахом, я повелеваю: на заходе этого дня зачинщики бунта будут казнены публично. Те же, кто внял их лживым речам и осмелился пойти за ними, будут отправлены в ссылку без права на возвращение. Таково моё слово, и такова моя воля. Внизу поднимается шум: звучат одобрительные голоса омег и мольбы о пощаде, Наён лишь злобно и беспомощно рычит, плюясь проклятиями. Чимин уже не обращает на них внимания, небрежно отворачиваясь и величественно удаляясь в свои покои. Как только тяжелые двери за ним закрываются, он судорожно выдыхает и сразу же юркает в приветственно распахнутые объятия альфы, взволнованно лепеча: — Я справился? Ах, Юнги, мне кажется, у меня трясутся ладошки. Это было так страшно! — Ты был восхитителен, Любовь моя, моя Хасеки, — султан нежно улыбается, сжимая его щёчки и ласково целуя в лоб, а затем трётся своим носом о кончик носика омежки. — Пусть боятся тебя, пусть восхищаются тобой. Никто и никогда больше не осмелится поднять на тебя руку. — Ах, я надеюсь, альфа, — Чимин мило встревоженно выдыхает, прижимаясь к его груди и скользя по ней ладошками, и чуть хмурит брови: — Я не хочу думать об этом. Прикажешь подать ужин к тебе покои вечером, любимый мой? Пусть приведут детей, я хочу побыть с семьёй. — Всё, что пожелает моя Хасеки, — Юнги в ответ лишь покорно и абсолютно влюблённо улыбается, поцеловав его ладошку, и растаявший Чимин невольно думает, что может понять, почему многие считают, что он околдовал Султана. Впрочем… что же тут сделаешь, если чары сработали в обе стороны?