Капитан

Весна в том году стояла крепкая, вплоть до марта. Рот не успеешь разинуть, а под шинель солдатскую задувает снежным ветром и замораживает кости до стука зубов. Такова зима на Урале – обреченно вздыхали рядовые про себя, перебегая между палатками. Это было время потрясений, время боли. Не успев очнутся от чужой войны, как от кошмарного сна, нас тем же поездом отправили на братоубийство, заставляя драть штыками родную плоть. Но мы знали ради чего боремся, на какие грехи идем ради того, чтобы прекратить бесчинства бушующей нечисти. Это была война за честь, за павший мир, война за потерянные ценности. Место куда нас перебросили - Восточный фронт, как завещал главнокомандующий. Больше всего я, как и товарищи, боялись остаться одни - покинутыми на произвол в бушующей глуши, но зря мы нагоняли друг на друга страх, ведь человек, имеющий права распоряжаться ротой был представлен властями «как лучший из лучших». Его звали Капитан. Точнее, каждый кликал его именно так, потому что звание настолько сильно въелось в сущность этого человека, что его было невозможно представить без галунных погон с просветом, темно-зеленой гимнастерки и небрежно накинутой шинели. Он не носил орденов, хотя по словам был несколько раз награжден за подвиги и доблесть на поле боя. Капитан. Невообразимое сочетание букв. Словно в каждой существовал какой-то тонкий смысл за гранью нашего понимания. Мы не смогли по-настоящему узнать Капитана, но всегда восхищались им. Он был строг, внимателен ко всем деталям, отличался отточенным математическим умом и изысканной, даже какой-то странной для солдата, любовью к искусству. Чеканный шаг, ровная спина и ледяной взгляд серо-голубых глаз был у единственного человека в этом прозябшем холодами и унынием месте. Он был словно из другого мира, иной, отличающийся от других заведующих и капитанов. Никто из них не умел в одинаковой степени так искусно владеть и мечом, и словом. Так же спокойно и степенно, как он и жил. Однажды один армейский друг мне шепнул, что Капитан как герой произведений Толстого или Пушкина, такой характерно светлый, благородный, преисполненный вечного долга, а в нужные часы разъярённо скачущий на коне. И правда: Капитан был словно представитель старого света, будто воочию обедал, да пожимал руку творителям тех лет. Времена расцвета русской культуры, вот, что должен был застать и в чем участвовать Капитан. Я видел его только в вицмундире старомодного фасона, увешанного наградами, я мог легко представить, как Капитан пожимает руку Александру Второму на знатном балу во дворце. Но судьба приняла свое решение - он оставил его для борьбы, рядом с нами, чтобы не терять духа и не уподобляться тем, против кого мы воюем. Он - не совру, вдохновлял своей стойкостью и преданностью, вселял надежды в сердца потерянных и больных. Капитан был нашим личным символом. Капитана расстреляли. Поставили к стене, распотрошили так же, как и всех остальных: обычных жен и мужей, уничтожили последнее пристанище духа нашего мира. Его предали, подставили друзья, товарищи. Люди, ставшие для него смыслом жизни, его семьей. Идеалы и совесть ломались под военным пологом тогда у всех. Тут и там слышались истории о предателях, никто и пытался скрывать события жуткого террора, и человек перестал находить себя в зеркале. Он видел лишь отражение чего-то темного, необузданного. То, что осталось от его былого сияния. Капитан сам пошел на смерть. У него была возможность, шанс избежать всего этого и уехать, но он остался. Не бросил нас. Он передал мне письмо ночью перед тем самым утром, будто на самом деле чувствовал приближение скорой кончины. Капитан не проронил ни слова, с тем же уверенным спокойствием наблюдая за горизонтом, но я ощущал изменения в человеке, в таком на удивление маленьком и обычном человеке. Сейчас он противостоял необозримому. Всему чего обычное человеческое существо не могло изменить. Он находился прямо перед мифическим судом, перед неминуемой пропастью и падением в бездну. Капитан стоял, сжимая кулаки сзади и впервые за все пребывания в этом мире устало вздохнул и сгорбил спину. Я продолжал хранить обет молчания, не желая портить его ритуал, прощальную церемонию, хотя громкие и ненужные слова так и вертелись на кончике языка. Он повернулся ко мне, проникнутый погребальной дымкой, и улыбнулся. Слишком просто, слишком добродушно, все еще с небольшой ноткой отцовского наставления. - Храни вас Господь, — это все, что Капитан произнес, пытаясь скрыться предрассветном сумраке. Я не выдержал, со всей силы ринулся за ним и схватил за локоть. Конечно, непозволительное невежество, но я не мог допустить, чтобы он так легло пропал, исчез из моего разума. Капитал с удивлением оглянулся на меня, а все, что я мог сделать от волнения — это отдать честь. - Прощайте, Капитан. Больше никто его не видел. Я стоял возле перрона, держал, аккуратно, не сминая небольшой листок бумаги, исписанный волнительным подчерком. Сквозь мое тело проникла дрожь, сердце кололо со всей силы, а на глазах стояли слезы. Мы отступали. “Пишу это письмо вам, своего рода завещание, ибо больше не могу удержать в своей грудной клетке предчувствие. Она ко грядет и на мне уже стоит красный отпечаток – судьба решила так распорядиться. Бог видел мой путь и видел мою скорбь последних лет. Я отнюдь был не правильным и совсем не праведным человеком, но всегда – не солгу вам, я старался поступать по заповедям. Я слышу их зов. Он нарастает в моей голове, звучит набатом. Я чувствую смерть за своей спиной, прислоняющей дуло к виску. Ее руки, сжимающие мою шею, сломанные стрелки часов на стене, указывающие время. Не время ли это моей погибели? Врач сказал, что это все болезнь, что из-за лихорадки у меня начался бред и для моего состояния это абсолютно нормально. Но я чувствую, что телом полностью здоров, только дух мой трепещет и страдает. Вот что заставляет испытывать такие муки.» Длинный завитой подчерк резко прекращается, превращаясь в судороги больного человека. Столько агонии, печали и смирения я никогда не видел в простых буквах. «Достойного последнего приказа, я не смогу вам дать, потому что сам начал сомневаться, сам поддался грешным мыслям, недостойным борца за родные земли. <i>Ведь жизнь — это путь, прямая. Али возможно, что так и должно было случиться? Чтоб Россия пала, видоизменилась, стала тем, кем она не являлась до этого. Этот новый мир – необходимая часть наследия. Поэтому это мир и хочет изжить нас. Мы не его часть. Над временем и судьбою мы с вами не никак властны Omnia fluunt, omnia mutantur. Больше места белому капитану здесь не осталось. Прощайте, А. Капитан.