Я тебя никогда

Прекрасное далёко

Оля Королькова, Большой детский хор Всесоюзного радио и Центрального телевидения

Я тебя никогда не забуду

Николай Караченцов и Елена Шанина

      Володя сидел, немного сгорбившись — так, как не положено комсомольцу и вожатому пятого отряда. Потертая тетрадка в клетку лежала на острых коленках, а сам он записывал мысли, которые не давали спать не первую ночь подряд.       Рука немного подрагивала, отчего буквы порой уезжали за прямую линию синей напечатанной строки в тетради. Володя не знал, что с ним происходит — он боялся тех чувств, которые жили в его голове, боялся цветных снов, в которых раз за разом ему снился Юрчик. С тех пор, как он написал его имя на полях сценария, намеренно пропуская одну букву, чтобы имя было написано именно так, как звучит в его голове, Володя понял, что пропал. Пропал в смехе самого близкого друга, в его голосе, от которого в груди будто светило солнце, согревая изнутри своими лучами.       Володя понимал, что нет ему спасения от его болезни, нет места и покоя. Куда бы он не поехал, не побежал, это проклятие будет следовать за ним как темное пятно позора на галстуке пионера. Он бы хотел быть нормальным, любоваться веснушками Маши, а не вспоминать каждый раз, какая теплая и приятная кожа у Юрчика на шее. Он так хотел быть другим, но не мог.       Володя поправил очки нервным резким движением и выпрямился, так и не дописав последнюю строчку, неожиданно понимая, что это бессмысленно. Сколько бы раз он ни писал, ни изливал боль чернильным узором на бумаге, чувства — неестественные, неправильные — они никуда не денутся.       Сколько ни пиши, это останется там — нацарапано на внутренней стороне ребер, обращенной криком к самому сердцу.       Володя отбросил тетрадь с ручкой на землю, потревожив пушистое одеяло из белых одуванчиков. Те недовольно взлетели вверх, но, успокоившись, вернулись, теперь уже находя себе место на засохших чернилах, пряча под собой самые постыдные мысли молодого комсомольца.       Володя приподнял очки и с силой надавил на глаза, желая через эти появившиеся черные круги выбраться из омута бесконечных мыслей. Мыслей о нем. О его Юрочке.       Хотелось плакать от осознания, что это никогда не будет реальностью. Что все эти фантазии — порочные — они не должны навредить никому, кроме своего владельца. Вернув очки на место, Володя оттолкнулся ногой и позволил карусели начать вращаться. Он оперся на низкую дощатую спинку, раскинул руки в стороны и смотрел, как перед его глазами крутится небесная высь. Как вращается мир, сдвинутый лишь с помощью детской карусели. Вот бы в жизни было так просто — можно было лишь оттолкнуться и помчаться в вверх, не беспокоясь о неправильности, о стыде, который будил Володю каждое утро. Этот момент полного погружения в невозможное, кружащаяся голова, раскинутые в стороны руки и неустанные толчки ногой — это был крошечный миг спокойствия, который длился может минуту, а может — бесконечность…       — Володь?       Знакомый голос прозвучал как молния в погожий день — неожиданно, резко. Володя первую секунду отказывался верить в то, что это и правда Юра, что он застал его за столь неестественным и глупым занятием. Но еще сразу после этого пришло осознание, что тетрадка так и осталась лежать на земле, припорошенная легким покрывалом из пуха.       Володя сразу же резко вогнал пятку в землю, стараясь остановить карусель за мгновение, чтобы как можно скорее убрать вырванную часть его души, изложенную на бумаге, в тетрадке, которая была точной копией той, где он делал пометки по спектаклю.       — Юра? — боязливо спросил, хоть и видел его перед собой: он как раз встал против палящего солнца, и сейчас создавалось ощущение, что тот светился прямо изнутри.       Возможно, так оно и было?       Володя пытался вернуть покой карусели, из-за слишком быстрого кружения глаза отказывались фокусироваться на пришедшем друге. Карусель замерла, но Володя не спешил: он с силой сжимал металлические ручки по бокам, пытаясь искать в них опору, чтобы подняться, чтобы вновь посмотреть в глаза, которые мерещились ему везде.       — Как ты меня нашел? — глупо спросил Володя, стараясь из трех светящихся человек перед собой собрать одного. Прекрасно понимая, что искать его было и не нужно, они встречались тут каждый день. — Я, кажется, зря это затеял: все плывет перед глазами.       Володя встал и, поддавшись ощущению в мозгу о том, что он еще кружится, повалился набок, не понимая, как устоять и управлять собственным телом. Юрка быстро среагировал и попытался удержать друга, но вместо поддержки сам завалился вслед за вожатым.       — Тоже мне комсомолец, — засмеялся Конев. — Тебя победила карусель.       Володя не видел, что точно происходит: он лежал на прогретой июльским солнцем земле и, положив руки вдоль тела, прислонив их к траве, улыбался. В присутствии Юры Володя всегда хотел улыбаться. Слушать его голос или просто молчать обо всем — необязательны были слова, чтобы слушать, чувствовать.       — У меня кружится голова, — признался Володя, немного поворачивая взгляд в сторону рядом лежащего Конева. И пусть Володя еще не до конца видел все в нужном свете, он понял, что Юрчик, как и он, лежит на земле и смотрит на него. Совсем рядом, почти соприкасаясь плечами. Протяни руку — и можно будет дотронуться до вечно неуложенных волос, прикоснуться к щекам, которые совсем скоро покроет щетина взросления.       Володя сглотнул ком в горле и быстро отвернулся, сжав правую ладонь в кулак с такой силой, что аккуратно подстриженные ногти вонзились в кожу, действуя маяком здравого смысла. Через боль было проще сосредоточиться на важном. На том, что он не должен думать о таких вещах. Его дружба была единственным важным, и испортить ее своим признанием он попросту не мог. Дружба важнее его желаний, снов, чувств. Не будет ее — и Володя сломается, потеряет себя. Он знал это, но раз за разом видел сон, где делали они не самые дружеские вещи.       — Скоро пройдет, давай просто немного полежим, — Юра хотел успокоить, но от мыслей о такой близости у Володи в груди появилась надрывающая рана, и, словно прочитав его мысли, Юрка добавил: — Нас тут с тобой не видно, а на карусель эту только мы и ходим.       — Сейчас, минута — и я буду готов идти, — Володя кивнул в подтверждение своих слов и вновь посмотрел на небо. Какое оно было чистое, какое свободное. Он бы мечтал быть птицей и не бояться летать, оставляя за собой все страхи, проблемы и переживания. — Нам пора, — он хотел уже подняться, как его лежащую на траве ладонь накрыла обжигающая, другая, нежная.       Он представлял Юркино прикосновение именно таким. Но это было слишком неправильно, но сил на то, чтобы убрать руку, у Володи просто не было. От ощущения его тепла кружило быстрее, чем от карусели, заставляя сердце отбиваться о строчки на ребрах. О его страхи.       — Что ты делаешь? — тихо спросил Володя, боясь даже посмотреть налево и столкнуться со взглядом Юры. Переживая за то, что он мог пошутить? Или это было просто случайностью? Или нет?       — Ничего, — Юра ответил быстро, немного боязливо, Володя слышал какой тихий его голос. И в подтверждение своего «ничего» переплел их пальцы, явно дрожа всем телом.       Сверчки в высокой траве пели ради этого момента, ради прикосновения кожи к коже. В голове у Володи заиграла мелодия — та самая колыбельная, которая теперь всегда будет ассоциироваться с Юрчиком. Сердце пело и обливалось кровью одновременно, а дружба, которой он так дорожил, осыпалась, как облупившаяся краска от времени. Но вот только она была совсем еще свежей, новой и такой необходимой.       — Это неправильно, — Володя сказал, а сам закрыл глаза, мечтая навсегда остаться в этом моменте. В высокой траве, пахнущей летом и им, только Юркиным запахом, который навсегда запомнится: он пах грушей, сладким и любимым ароматом. — Мы не можем, что о нас скажут… — прошептал, озвучивая свои собственные установки, и немного пошевелил рукой, хоть и не желая того, пытаясь разорвать прикосновение.       — Мы ничего, я ничего, — Юрка не дал отпустить руку, сжимая пальцы сильнее. — Я не… — он не договорил, не разжимая ладоней, повернулся набок, упираясь локтем в землю и немного надавливая на грудь Володи свободной рукой.       Володя задохнулся. Он чувствовал Юрку слишком близко, и из головы совершенно испарились все мысли, слетая как зонтики одуванчиков от недавно брошенной тетрадки. Юра смотрел внимательно — так, будто перед ним были самые важные в мире ноты, которых он никогда прежде не касался, это была новая мелодия, только для двоих, особенная, которую никто не услышит, так как играла она только в их сердцах.       — Юр, — выдохнул Володя. — Юр, это неправильно.       Юрка не слушал, он смотрел как завороженный на прямой нос, оправу очков, на волосы, что были непривычно растрепаны. Он переложил свободную руку на грудь Володи, ловя удары сердца.       — Ты чувствуешь? — голос Конева дрогнул.       Володя не знал, что именно он должен чувствовать. Температуру ладони Юрки или то, что сердце против воли хозяина билось так, что готово было переломить ребра и вырваться, крича «да, чувствую»? Или то, что от близости пересыхало во рту, и он против воли облизнул нижнюю губу, так и не отвечая на заданный вопрос? Слишком многое он ощущал рядом с Юрой.       — Володь, прости меня, ладно? — продолжил, смешивая слова с тихим выдохом.       Володя не успел, да и не хотел.       Губы Юрки прикоснулись к Володиным, и звуки из мира исчезли. Замолкли кузнечики и шелестящая трава, стих ветер, оставляя в пространстве только горячую ладонь на сердце и губы, которые снились каждую ночь. Володя напрягся, все еще понимая, что это ошибка, самая страшная в его жизни, а этот поцелуй, момент, в котором они замерли, — решающий. Он больше не сможет даже пытаться быть нормальным, понимая, что если в этой ненормальности есть Юра, он останется тут навечно, лишь бы это не прекращалось. Юрка отстранился, тяжело дыша, кажется, сам не понимая, что сейчас сделал.       Они просто касались губами друг друга, но и этого хватило, чтобы каждый ощутил сейчас небывалый прилив жара в теле.       — Я прочитал тетрадь, прочитал, — шептал Юрка, признаваясь, что не сразу окликнул Володю по приходе. Он увидел немного, поднимая сценарий с земли, стряхивая с него одуванчиковый пух. Но и этого было достаточно, чтобы понять, что Юрка не сошел с ума или, если и сошел, то не один.       — И ты меня прости, — надломленным голосом ответил Володя, разжимая пальцы на правой руке и запуская их в волосы нависшего сверху Конева, притягивая для поцелуя. Но в этот раз уже другого, взрослого.       Ветер резвился на поле, то поднимая белоснежный пух, то опуская. Перелистывая страницы заветной тетради, открывая ее на последней строчке с надписью: «Люблю?» — и обведенную в неровное сердце букву «Ю». В этот момент закончилась дружба и началась любовь длиною в целую жизнь.