Дело о Мин Юнги, оказавшемся в том месте, но не в то время

Чонгук сжимает влажные женские трусики в кармане джинс в кулак и прикрывает глаза, вспоминая тот сладкий момент, когда натягивал их на красивые стройные бёдра Юнги. Это было опасно, дико возбуждающе и чертовски грязно. Остановить время на концерте, чтобы переодеть одного из своих хёнов, а потом выступать со стояком в штанах, думая только о том, как дорогое кружево трётся о гладко выбритую киску, как порочно узкая нитка давит на нежную промежность и местечко между ягодицами. Чонгук знал, что у Юнги есть маленький постыдный секрет, с того самого дня, когда впервые вмешался ради него в равновесие мироздания, но видеть, трогать и вдыхать запах этого секрета… — Ты покраснел, Гук, всё нормально? — Юнги спрашивает со своего кресла: его голос глубокий, мягкий и спокойный, а чёрные глаза под плавными складками резных век внимательные и изучающие. Им ещё нельзя вставать, но хён волнуется. В о л н у е т с я. Чонгук невольно сжимает трусики в кулаке сильнее и слабо, но совершенно очаровательно улыбается своей фирменной кроличьей улыбкой: — Просто устал, хён, сложный концерт. — Это точно, — Юнги расслабленно откидывается на кресло и широко разводит красивые ноги, громко облегчённо выдохнув. Всё это чертовски сильно провоцирует Чонгука остановить время снова и просто упасть перед ним на колени, чтобы стянуть мешковатые штаны и уткнуться лицом в влажную, тугую, гостеприимную киску. Чертовски. Юнги сладко зевает, негромко пробормотав: — Надеюсь, долетим без лишних проблем. — Уверен, что всё будет хорошо, — сонно ворочающийся рядом Намджун натягивает на глаза маску для сна и сонно мычит: — разбудите меня за час до приземления. Если будет резкая необходимость сделать это раньше — не делайте. — Конечно, хён, — Чимин сладко хихикает со своего места и наклоняется, чтобы что-то прошептать на ушко Тэхёну. Чонгук слышит их даже со своего места: — Ты не забыл выпить таблетки? В прошлый раз тебя так сильно укачало. Чонгук ждёт. Он почти не вступает в разговоры мемберов. Он ждёт, когда самолёт окажется на достаточной высоте, чтобы… чтобы вновь остановить время. Идея дерзкая, смелая, но он не для того так потратился на костюм стюардессы по меркам Юнги под графой наивысшей секретности, чтобы проебаться. Весь мир подождёт, пока он будет сладко вылизывать податливую киску и наполнять её кремом, а потом Юнги будет долго думать, отчего в его трусиках настолько мокро. Чонгуку приходится надавить на пах, чтобы не кончить прямо сейчас от одной только развратной мысли, и он мысленно радуется, что постелил на колени плед. Он подождёт. Немного. Ещё полчаса. И Юнги станет его беспрекословно подчиняющейся маленькой шлюшкой для секса. — Ура! — Хосок закономерно подпрыгивает первым, торопливо отстёгивая ремень безопасности, и хаотично жестикулируя: — пиздец как хочу ссать. Чонгук останавливает время. Хосок замирает в смешной позе с широко вылупленными глазами, но Гук не обращает на него никакого внимания — он отстегивает ремень и вдыхает полной грудью, наслаждаясь мгновенно потяжелевшим, загустевшим воздухом. Он двигается неторопливо, плавно подходя к своему хёну и позволяя себе сполна прочувствовать предвкушение. Чонгук ненадолго замирает между его стройных разведённых ног, а затем мягко сжимает в пальцах округлый гладкий подбородок, чтобы приподнять лицо. Спокойное и расслабленное: сладко приоткрытые розовые губки, носик-кнопочка, полуприкрытые веками тёмные глазки. Чонгук невыносимо обожает то, как дерзкий, властный хён становится похож на сладкую послушную куколку в его руках. Он оглаживает большим пальцем мягкую белую щеку, наслаждаясь гладкостью и упругостью ухоженной кожи, чуть надавливает на полную нижнюю губу и наклоняется, чтобы влажно, жарко поцеловать сладкий рот. Чонгук не любит, когда Юнги становится полностью безвольным, когда не может реагировать. Поэтому иногда он специально чуть смягчает действие своей силы не на разум, но на тело — дерзкий хён отвечает на его поцелуй медленно и восхитительно податливо, восхитительно послушно. Чон неохотно отстраняется, с нежностью и с желанием глядя на снова послушно замершего Мина, а затем начинает медленно его раздевать. В дороге Юнги любит безразмерные удобные вещи, мягкие и просторные, поэтому у Чонгука не возникает никаких проблем с тем, чтобы стянуть их. Сколько бы раз он не видел Юнги обнаженным, в каких бы развратных позах — неизменно его первой реакцией всегда оставался восхищенный вздох. Безупречно-белоснежная, невыносимо нежная бархатная кожа, покрывающаяся сладким розовым румянцем гораздо легче лица своего холодного владельца. Плавные, красивые линии тренированного, но не менее от этого изящного тела. Чонгук оглаживает ладонями его плечи, снова, не удержавшись, гладит костяшками по щеке, и негромко ласково шепчет: — Я так люблю твоё тело, котёнок, — он и сам бархатно мурлычет, поглаживая большой ладонью круглую коленку, а затем хищно облизывается, ведя кончиком носа вдоль сладкой шеи и глубоко вдыхая дурманящий тяжелый запах чужого парфюма. — И так люблю, что ты полностью в моей власти, и не можешь запретить мне звать тебя котёнком. Юнги молчит, послушная, сладкая куколка и Чонгук недовольно морщится от этого: он проводит ладонью от колена до бедра, запуская реакции тела. Он не может заставить Юнги говорить, не приводя его в сознание достаточно, чтобы он начал всё воспринимать, но и бездушное тело ему совсем не нужно. Юнги должен показывать, как ему нравится. Юнги должен выгибаться и стонать. Юнги должен быть его от самых кончиков пальцев и до рассыпавшихся по плечам мягких прядок шелковистых волос. Чонгук напоследок целует его в округлое плечо, недовольно рыкнув, и раздевает догола, заботливо подстелив плед — он торопливо достаёт трусики, не те, что как трофей лежат в его кармане, другие, из дорогого шёлкового комплекта. Черные и кружевные, они идеально будут облегать мягкие бёдра и прятать в себе сладкую розовенькую киску. Чонгук медленно, дразняще натягивает бельё и, не удержавшись, ведёт кончиком носа по гладенькому лобку, вдыхая сладко-терпкий аромат. В какой-то момент он почти готов бросить свою игру и уткнуться лицом в киску, чтобы хорошенько её вылизать, но быстро берёт себя в руки. Он слишком хочет посмотреть на Юнги в этом костюмчике. Красивый изящный лиф трепетно сжимает грудь, немного приподнимая её, делая похожей на женскую, мягкую и упругую. Чонгук довольно урчит, когда сначала осторожно растягивает по стройным ножкам тончайшие чулки, а затем бережно натягивает невыносимо узкую юбку-карандаш: он уже думает о том, как будет рвать её на Юнги и плавно подниматься поцелуями к бедрам. Белоснежная блуза, пиджак нежно-мятного цвета и то, что буквально сводит Чонгука с ума: шелковый шарфик на шее и аккуратная шапочка. Он заправляет волосы Юнги за уши, осторожно закрепляя шапочку и мягкие растрепавшиеся прядки, и опускается на колени, вдевая стопы в высокие туфли на шпильках, а затем мягко тянет на себя — податливый под его руками, послушный Юнги мило семенит на каблучках, поднимаясь со своего места, чтобы встать в центре, чтобы все, все мемберы, пусть и стеклянным глазами, могли им полюбоваться. Выставленный на всеобщее обозрение, как бы Юнги отреагировал на самом деле? Рычал бы, ругался бы возмущённо? Чонгук не хочет думать об этом. Юнги в его власти, в его руках: повинуясь его воле, его желанию, он до невыносимо очаровательного сладко краснеет и неловко прикрывает грудь ладонями. — Котёнок, не надо стесняться, — Чонгук подходит ближе, обхватывая Юнги за челюсть, и покрывая беззащитную шею мелкими поцелуями. Он жарко шепчет: — тебе так хорошо в этой форме, что мне даже хочется поделиться. Кто сегодня будет принимать участие в нашей игре? Ты можешь выбрать. Воля ли это случая, случайный ракурс — смущенный, нехарактерно застенчивый и возбуждающий до занывших яиц взгляд Юнги направлен в точности на расслабленно задремавшего Намджуна. Чонгук невольно усмехается, скользнув ладонью по восхитительно круглой, мягкой попке, туго обтянутой тканью формы, и с лёгкостью подхватывает Юнги на руки, как невесту. Он несёт его осторожно, откровенно наслаждаясь приятной тяжестью тела у себя в руках, а затем прямо так сажает Намджуну на колени, вынуждая перевесить через подлокотник сладко скрещённые ножки с высокими шпильками. Ему хватает одного прикосновения к плечу лидера, чтобы заставить его шевельнуться, крепко сжимая чужую талию и укладывая большую ладонь на стройную ножку чуть выше колена. Иногда Чонгук любит разыгрывать такие сценки только для себя: и пускай он не может заставить их говорить, но может заставить действовать. Порочная, грязная фантазия: хорошенькая стюардесса и грубый развратный пассажир. Повинуясь его воле, Юнги краснеет и округляет губы, слабо сопротивляясь и упираясь ладонями в крепкую грудь, а Намджун с низким рокочущим звуком прижимает его крепче, откровенно тиская попу и ножки. Гулко сглотнув, Чонгук облизывается и медленно начинает поглаживать себя через джинсы: под его жадным, но властным взглядом у отчаянно отворачивавшегося Юнги на ресницах начинают трепетать крупные слёзки. Господи, насколько невыносимо сильно он любит заставлять всегда хладнокровного, всегда контролирующего себя хёна сладко плакать от смущения. Намджун, реагируя на мелькнувшую в его голове мысль, опускает большую ладонь на круглую попку с тяжелым, совершенно отчётливым шлепком, а вторую и вовсе бесцеремонно запускает под юбочку, чтобы начать мять мягкие ляшки и пропихивать жадные пальцы под упругие резинки чулок. Именно этот момент Чонгук использует, чтобы вырвать беспомощную малышку из загребущих лап и бережно вжать к себе в грудь, успокаивающе поглаживая по талии и укоризненно рыча: — Как грубо, хён! Это сексуальное домогательство! Разве тебе не стыдно так бесцеремонно лапать беззащитную стюардессу? Намджуну не стыдно, потому что он пользуется этим, чтобы вжаться лицом в подставленную попку. Его ладони грязно скользят под юбку, поднимая её всё выше, и ткань уже начинает трещать по швам. Юнги жмётся теснее, пряча лицо у Чонгука на груди и сжимая в пальцах его толстовку. Жадные пальцы Намджуна оглаживают крутые белоснежные бёдра, задевая край трусиков и практически целомудренно касаются стремительно намокающей без всякого чонгукового участия киски. Чонгук заводится с пол-оборота, представляя сразу столько всего, что не знает, на чём остановиться. — Что, хён? Не можешь устоять перед такой сладкой попкой? — Чонгук пошлёпывает по миновой заднице, чувствуя, как Юнги сладко замирает, словно осознаёт, в какую ситуацию попал. Он мурлычет, слегка куснув круглое ушко: — Ах, понимаю, мне тоже сложно, но надо держать себя в руках. Юнги дрожит, когда Чонгук пользуется тем, насколько высоко задрана его юбка, и оттягивает ягодицу, буквально предлагая Намджуну съесть аппетитную попку. Конечно же, подчиняясь дикой, жаркой фантазии, они делают всё в точности так, как Чонгук хочет. Намджун оттягивает тонкую ниточку стринг и вжимается ртом в сжимающуюся дырочку, обильно смазывая её влажным горячим языком, готовя под себя, а Юнги… Невинная стюардесса неловко, практически смущённо скользит ладонью по краю джинс, задевая стоящий член. Чонгук не может решить, что ему больше нравится: трахнуть услужливый рот или же дать ублажить себя, но пока он думает, Юнги расстёгивает ремень, пуговку и молнию. Его ладонь нерешительно замирает перед членом, пока Намджун буквально трахает его задницу жадным языком, а Чонгук до сих пор судорожно решает, что же он хочет. В итоге всё же побеждает желание увидеть плачущего на его члене Юнги. — С другой стороны, раз такая крошка сама себя предлагает, — Чонгук грубо хватает за растрепавшиеся волосы, скидывая на пол шапочку, и наклоняет к члену лицо Юнги, — открывай ротик, детка, ведь тебе так нравится, когда тебя нанизывают с двух сторон, да? Юнги хнычет сладко, слабо, унижено, совсем по-девчачьи, и это настоящая мелодия для ушей Чонгука. Макне властно вставляет в покорно приоткрывшийся ротик большой палец, оттягивая его вниз достаточно, чтобы толкнуться головкой внутрь, положить её на язык и на мгновение замереть, наслаждаясь моментом. Он трахнет рот Мин Юнги. Он, блять, его трахнет. С каждой подобной мыслью Чонгук начинает только сильнее толкаться в доступный влажный рот, крепко сжимая чужие волосы. Юнги не давится — у Чонгука жарко тяжелеет низ живота от мысли о том, что он хорошо натренировал свою маленькую шлюшку. Он помнит, как сладко было только приучать его к члену: попка Юнги была такой тугой, что пришлось около месяца постепенно растягивать её игрушками и пальцами, прежде чем Чонгук наконец смог трахнуть властного хёна в сладкую попу прямо во время записи первого сольника Агуста Ди. Наблюдать за тем, как горячо и властно читает Мин после вида того, как его разрумянившаяся попка жадно глотает член на глазах у всего стаффа, под камерами, было особенно сладко. Но с тех пор прошло много времени — сейчас Юнги хорошо разработан, хорошо научен брать и обслуживать член. Чонгук лишь небрежно бросает Намджуну из кармана смазку, с удовольствием глядя, как тот отстраняется, небрежно выливая её на подставленную ему дырочку, и одним плавным, сильным толчком вбивается внутрь. Юнги давится всхлипом, отчаянно жмуря кошачьи глазки и сглатывая вокруг толстого ствола — Чонгук помнит, в каком был восторге, когда узнал, насколько сладко он реагирует на проникновение. При всей дерзости, маленький хён так сладко тёк от одного только чувства наполненности, что не трахать его было бы практически преступлением. Намджун грубо сжимает большими ладонями изгиб изящной талии, сгребает, буквально натягивая стюардессу на толстый член — у Юнги сладко дрожат и разъезжаются ножки на высоких каблуках, и Чонгук хрипло возбуждённо тянет: — Да малышка просто в восторге, хён. Намджун хрипло порыкивает, словно подтверждая его слова, а потом отрывает одну ладонь, чтобы властно и размашисто шлёпнуть обнаженную из-за задравшейся юбки попку. Чтобы издавший сладкий, давящийся звук и туго сжавший горло вокруг члена Юнги не упал из-за мгновенно подогнувшихся ног, второй рукой Джун перехватывает его под живот, практически удерживая на весу и не переставая грубо шлёпать мгновенно чувствительно покрасневшую попку, усеянную пошлыми красными отпечатками большой жёсткой ладони. Из-за этого Юнги соскальзывает ртом с члена Чонгука — Намджун грубо насаживает его на свой, совершенно не щадя услужливую задницу. Вид дрожащего, умоляющего хёна толкает Чонгука вперёд, и он падает на колени, чтобы разорвать несчастную юбку и небрежно откинуть её в сторону. — Что у нас тут? Какая сладкая киска, — Чонгук надавливает на клитор через узорные трусики, с удовольствием наблюдая как большой и толстый член Намджуна исчезает между белоснежных ягодиц, — она так и просится на язык, да? Мысленно Чонгук приказывает Намджуну насадить Юнги до основания да так и замереть, удерживая слабого и дрожащего хёна на члене. Ему хочется немного насладиться моментом — он оттягивает в сторону перемычку и прижимается открытым ртом к влажной, пульсирующей киске. Она истекает смазкой, буквально приглашая проникнуть в себя: сладкая и влажная, так и хочет принять в себя как можно больше спермы. — Хочешь, чтобы я тебя наполнил, котёночек? — Чонгук, издеваясь, легко вставляет и вынимает пальцы, наслаждаясь тем, как эта дырочка разработана под его размер. Он сладко целует пульсирующий клитор и ухмыляется: — Тебе так нравится принимать, да, маленькая шлюшка? Интересно, сможешь ли ты принять в себя три члена? Два в попку и один в киску. Кто бы мог нам в этом помочь? Чонгук продолжает играться пальцами, то проникая, то выскальзывая. Он надавливает на плотно натянутые края ануса, чувствуя, как под кожей, внутри, пульсирует член Намджуна. Ему нравится мысль, что Юнги трахнули все мемберы: однажды Чонгук не выдержал и во время записи Рана, когда Юнги наклонился, чтобы что-то найти на столе, он остановил время. Стоящий раком Юнги даже и не подозревал, что его штаны были сдёрнуты до лодыжек, а в тугую попку и мокрую киску по очереди спустили все мемберы. От воспоминания о том, как сочно с двух сладких дырочек текла сперма, пачкая дрожащие бёдра, Чонгук облизывается и неохотно отворачивается от остальных. — Думаю, тебе хватит и нас двоих, да, котёнок? — Чонгук плавно медленно поднимается, придерживая хныкающего на каждый толчок члена Юнги за подбородок. Он вжимает его в грудь Намджуну, вынуждая выпрямиться на дрожащих ножках, и начинает потирать крупной головкой пульсирующую киску. Чонгук ласково тянет: — Как тебе больше нравится? Чтобы мы трахали тебя одновременно или чтобы кто-то замер, пока второй наполняет тебя членом? Юнги только просительно открывает ротик, ластясь под нежные прикосновения Чонгука: волосы совсем растрепались, а помада на грешных губах смазалась, делая его чертовски развратным. В такие моменты Чонгук как никогда жалеет, что не может заставить его говорить, не может услышать, как сладко он будет умолять о члене в своих маленьких сладких дырочках. Он подхватывает Юнги за сладкие молочные бёдра, поднимает, чуть подкидывая, и заставляет Намджуна недовольно заворчать. Они прижимаются друг к другу вплотную, буквально зажимая сладко дрожащую маленькую стюардессу между собой и медленно, дразняще медленно опускают её на два члена сразу. Чонгук находит растянутого до предела, снова расплакавшегося от удовольствия Юнги невыносимо хорошеньким и нежно покусывает его за румяную щёчку. Мин должен быть таким. Раскрасневшимся, стеснительным, нуждающимся — вдвоём с Чимином они были бы такими чудесными маленькими крошками. Но в реальности Мин скорее бы оторвал ему член, чем начал мило плакать на нём. От этой мысли Чонгук недовольно фыркает и начинает двигаться с Намджуном в одном ритме, буквально долбя стюардессу в обе дырки — стройные ножки, крепко зажатые в его руках, сладко дрожат, а Юнги стонет длинно и соблазнительно, с придыханием, даже не пытаясь сдерживать порочные звуки. Мин податливо откидывает голову на крепкое плечо Намджуна, поскуливая, и смотрит на Чонгука абсолютно пьяными, покорными глазами — в этом есть что-то невыносимо кинковое, но всё же… Чонгук слегка хмурится, думая о том, что трахать Юнги в сознании было бы ещё слаще. Он сжимает красивые бёдра крепче и наклоняет голову, утягивая в горячий и влажный поцелуй — послушный и сладкий хён податливо высовывает свой дерзкий язычок, нежно постанывая, и сжимается вокруг члена ещё круче, откровенно намокая от ласки. Чонгук небрежно срывает с него пиджак, откидывая его куда-то в сторону, а затем буквально разрывает хорошенькую блузочку, обнажая для себя часто вздымающуюся грудь в кружевном лифчике. У Юнги нет большой девчачьей груди, но Чонгуку это и не нужно — он склоняет голову с утробным урчанием, покрывая сладкие небольшие округлости нежными поцелуями сразу над кромкой кружева и чувствуя, как они мило подпрыгивают от сильных толчков толстого члена вместе со всем телом Юнги. Мягкая, но упругая грудь тает под чонгуковым языком, когда он слегка стягивает лиф и вылизывает затвердевшие розовые бусинки сосков. Сминать её легко и приятно — можно обхватить полностью, наслаждаясь тем как бархатная кожа трётся о грубую ладонь. Чонгук переключается с одной половины груди на другую, уделяя внимание каждой сладкой сисечке, лаская и нежа её во рту. И Юнги достаточно чувствительный для того, чтобы дрожать не только от методично вдалбливающихся в его киску членов, но и от такой нежной дразнящей ласки. — Такая послушная кошечка, — Чонгук ритмично двигает бёдрами, подстраиваясь под ритм Намджуна, и переключается на ключицы, сладко их покусывая, но сдерживаясь — у Юнги такая нежная кожа, что синяки и следы остаются на ней слишком легко. Он урчит: — Таешь на моём члене, да? Маленькая послушная стюардесса. Создана только для того, чтобы ублажать своих клиентов, готова подставить и попку, и киску, и ротик. Они двигаются с Намджуном синхронно, вдалбливаясь в услужливые дырочки. Чонгуку вдруг кажется, что этого мало, и он мысленно подзывает к ним Тэхёна, чтобы он встал совсем рядом и начал надрачивать на развратную картинку. Когда они с Джуном наполнят обе дырки… Мысль горячая, поэтому Чонгук заставляет встать и всех остальных, окружить их — они все покроют Юнги спермой. Он будет испачкан в сперме, мокрый и использованный. — Меняемся, — Чонгук только коротко рыкает, и они с Намджуном легко переворачивают издавшего чудесный маленький писк Юнги. Проникать в растянутую попку, чувствуя, как киску наполняет член Джуна, просто идеально. Чон довольно облизывается. — Теперь я могу схватить тебя за холку, да, течная сучка? Покажи мне свою шею. Он рычит, когда Юнги абсолютно послушно наклоняет голову, но на его шее всё ещё шёлковый шарфик, закрывающий доступ. Схватив зубами ткань, Чонгук тянет его, слегка придушивая захныкавшего хёна, пока Намджун не развязывает шарфик непослушными пальцами, обнажая красивую белоснежную шею. Прихватив клыками Юнги за загривок, Чонгук начинает быстро и жёстко вдалбливаться, невольно представляя, как мягкий, пушистый хвостик поднимается вверх, открывая вид на сжимающуюся дырочку и подставляя её под грубые толчки. Он думает о том, что стоит как-нибудь натянуть на Юнги костюмчик не послушного котёнка, но сладкого щенка. Под ритмичным темпом безжалостной долбёжки сладенькие дырки начинают сжиматься всё туже и ритмичней — Чонгук невольно стонет от возбуждения, когда Намджун с Юнги начинают сладко мокро целоваться, потираясь языками. Нежный хён стонет тонко и податливо: сам Чонгук редко может обращаться с ним грубо, чувствуя, насколько сладкая крошка податливая и послушная, но Намджуну это совершенно не мешает и он буквально трахает горячий влажный ротик языком, покусывая розовые губки. Чонгук стонет громко и хрипло, не сдерживая себя, когда кончает, наполняя тугую попку кремом — вслед за ним, зарычав, кончает Намджун и чувствительно всхлипывающий, крупно дрожащий между ними Юнги. Чонгуку сложно заставить себя отстраниться — после оргазма хён всегда особенно трепетный, особенно нежный. Подхватывая его желание, Намджун тоже смягчается, покрывая поцелуями мокрые от слёз щеки и невнятно урча что-то ласковое. Чонгук ждёт, пока Юнги перестанет дрожать слишком крупно и мягко тянет на себя, переворачивая: он укладывает Мина спиной на просторное широкое кресло, мягко придерживая всё ещё подрагивающие бёдра, и позволяет остальным мемберам окружить его. Никак не протестуя, повинуясь ему, маленькая стюардесса послушно высовывает влажный и длинный розовый язычок и прикрывает ресницы, позволяя кончить себе на лицо, на часто вздымающуюся грудь и красивые округлые бёдра. Сладко негромко постанывающий Тэхён подходит чуть ближе, тычется головкой члена в припухшие розовые губы, но Юнги только податливо чмокает, посасывая её и слизывая сперму нежным языком. Чонгук невольно хрипло ругается от возбуждения. Такие моменты он любит особенно — иногда Чонгуку хочется, чтобы мемберы знали о том, в чём по его прямой вине оказались замешаны. Он думает о том, как сладко раскраснелись бы от стыда Чимин и Джин, как смущённо отворачивались бы под взглядом Юнги Намджун и Тэхён. А как бы сильно ему хотелось посмотреть на лицо Хосока, о застарелой влюблённости которого не знал только слепой. Чонгук ухмыляется, думая о том, что в следующий раз заставит его смотреть в одиночку, как нежно им любимый хён сладко стонет, прыгая на толстом члене. Сыто облизнувшись, Чонгук достаёт анальную пробку небольшого, чтобы Юнги не обнаружил её раньше времени, размера, и вставляет её в хорошо разработанную дырочку. Там ещё осталась его сперма, и это особенно сильно будоражит. Не желая расставаться с этим пространством слишком быстро, Чонгук сначала приводит в порядок мемберов, которые наблюдали и дрочили, взмахом руки убирая с них следы секса и возвращая в прежние положения, а потом и Намджуна, усаживая его в прежнюю позу и заботливо натягивая масочку для сна. С Юнги так быстро расставаться не хочется. Послушная стюардесса всё также лежит на спинке, разведя ножки в стороны и поддерживая их под коленями. Порочная, греховная картинка, которая обязана остаться в чонгуковой галерее. Он достаёт телефон и, смакуя, ласково говорит: — Поиграй со своей киской пальчиками, котёнок, покажи, как хорошо мы тебя обработали, — Юнги послушно делает. Он раздвигает припухшие розовые складки, позволяя сперме вытечь и испачкать пол, а второй ладошкой тянется к пробке, чтобы послушно трахнуть себя и ею, слабо ёрзая и извиваясь от возбуждения. Чонгук поощрительно урчит: — Вот так, да, моя послушная маленькая стюардесса. С звучным щелчком и сладким причмокиванием, Чонгук все же заканчивает запись: ему надо прибраться. Конечно, ему достаточно взмаха руки, но… Но Юнги Чонгук любит приводить в порядок вручную. Он убирает с него чужую сперму, оставляя только свою в хорошо накачанной попке, и неторопливо снимает с него остатки чужой одежды. Не удержавшись, он ласково поглаживает красивые бёдра и нежно чмокает пухленькую киску, прежде чем натянуть на неё обратно строгие чёрные брифы, а затем и свободные джинсы. Надев на послушного Мина обратно толстовку и с сожалением убрав с раскрасневшийся, растрепанной, заплаканной мордашки лишние следы, Чонгук напоследок нежно целует сладкие губы и усаживается на своё место, откуда открывается чудесный вид на разведённые ноги Юнги, а затем запускает время обратно. — Никого не интересует твой график посещения туалета, Хо, — Юнги говорит низко и лениво, с ноткой иронии вскинув тёмную бровь, а Чонгук жадно смотрит на то, как он машинально ёрзает в кресле, как чуть сводит красивые стройные ноги, которые гораздо лучше смотрятся в чулках, и думает: ощутил ли уже хён пробку? Мин хрипло фыркает: — Но спасибо, что держишь нас в курсе. — Ты злой, Юнги, — Хосок смешно надувается, как маленькая уточка, грозит хёну пальцем, но больше на него не отвлекается, исчезая в туалете. Чонгук же, прикрыв нижнюю часть лица планшетом, следит за Юнги. Мин безупречно держит лицо — литая, абсолютно безэмоциональная маска, ни дёргается ни одна мышца — но, трахая его столько-то лет, не сложно заметить крошечные детали: покрасневшие ушки, сжимающиеся бёдра и, пусть этого и не видно, но Гук знает — пульсирующая от возбуждения киска. Как сладко она намокает, пачкая бельё и нервируя своего холодного владельца. — Блять, — не выдержав, Юнги едва слышно ругается и порывается встать, чтобы, видимо, пойти проверить себя, но его останавливает стюардесса. Вопреки своей обычной безупречной вежливости, Мин недовольно рыкает: — Что не так? Хосок же отошёл? — Простите, господин Мин, скоро мы войдём в зону турбулентности и вам надо быть пристёгнутым, — хорошенькая стюардесса мило строит ему глазки, но Чонгук слишком хорошо знает, что Юнги течёт по члену, — Господин Чон успеет вернуться к этому моменту, не переживайте. Юнги никак ей не отвечает, опасно блеснув тёмными глазами и сжав челюсти, и величественно опускается обратно в своё кресло, сжимая подлокотник в пальцах чуть сильнее, чем следует. Чонгук, хищно прищуриваясь, не может удержаться от того, чтобы слегка поиграть с ним: сейчас, когда пространство не заморожено, да ещё и без прямого прикосновения, действовать на Юнги гораздо сложнее, но Чонгуку и не нужно много. Он лишь слегка усиливает чувствительность, лишь слегка направляет волю, и с удовольствием наблюдает, как у Мина расширяются зрачки и едва уловимо сжимаются губы. Чонгук прекрасно знает, что хён сейчас чувствует, будто его чувствительно пульсирующую киску нежно и медленно лижут, смакуя. Чувство мимолётное, похожее на разыгравшееся возбуждение и игру воображения, но от этого не менее будоражащее. Чонгук невольно ухмыляется, глядя, как хён сжимает пальцы на подлокотниках крепче и едва уловимо дёргает бёдрами, явно борясь с желанием их приподнять. Но даже так, его лицо всё равно остаётся спокойным и расслабленным, не считая едва заметных бисеринок пота, выступивших на висках, даже скулы не краснеют, только самые краешки ушей. Чонгук хрипло выдыхает, внезапно открывая для себя, насколько его возбуждает самоконтроль Юнги. Приняв вызов, он чуть усиливает ласку, заставляет Юнги почувствовать нежный язык ещё и в попке. Ресницы Мина чуть вздрагивают в явном ошеломлении, рот слегка приоткрывается в тихом вздохе. Чонгук с удовольствием смотрит на то, как его ушки краснеют чуть сильнее. Он знает, насколько Юнги чувствителен к оральному сексу — Мин всегда так сладко дрожал, так трепетно сжимал чонгукову голову между красивыми белоснежными бёдрами, что удержаться было решительно невозможно. И сейчас, глядя, как Юнги кусает нижнюю губу, как едва заметно ёрзает в кресле, упорно отказываясь меняться в лице и хоть как-то показывать своё возбуждение, Чонгук невольно чувствует прилив нежности. Упрямый сладкий котёнок. Самолёт потряхивает ровно в тот момент, когда Хосок падает на кресло и застёгивается. Чонгук только широко ухмыляется, зная, что от тряски пробка словно проникает глубже — он, в издёвку, сильнее толкает внутрь и добавляет призрачное ощущение проникновения в киску. Это тоже не разбивает идеальную маску Мин Юнги, но только сильнее раззадоривает Чонгука. Он не боится перегнуть палку, потому что всегда может остановить время или же стереть воспоминания всем свидетелям, но в такой скрытой игре есть своя прелесть. Облизнувшись, Чонгук надавливает на соски, словно прокручивая их. Когда мир на паузе — Юнги от такой ласки кричит, срываясь на всхлипы и сладко сжимаясь на члене, но в реальности он едва ли дёргает уголком губ и закидывает ногу на ногу. Зря. Или же нет? Теперь он совершенно отчётливо чувствует, как его берут сразу в две дырочки, плавно, медленно и нежно, возбуждая до хлюпающей влаги, но совершенно не помогая разрядиться. — Господин Мин, можно… — Стюардесса даже не успевает договорить, потому что Юнги срывается в кабинку туалета мгновенно, и пока дверь ещё не захлопнулась, Чонгук ставит мир на паузу. У него стоит, и он знает, как избавиться от этой проблемы, особенно когда рядом есть влажная и готовая на всё киска. Он находит Юнги замершим напротив зеркала и оперевшимся ладонями о раковину — торопливо приспустив джинсы, Чонгук рывком стягивает штаны Юнги и сразу же вставляет, беря быстрый и размашистый темп, не отвлекаясь даже на то, чтобы вывести его из замершего состояния. Пробку он не трогает, с жадностью смотрит как края ануса сходятся и расходятся, втягивая в себя игрушку. — Жадная до члена дырка, — Чонгук крепко обхватывает молочные бёдра, буквально насаживая на себя Юнги. Он почти рычит: — Так не терпелось закрыться здесь и что? Ласкал бы пальцами свою влажную щель? Трахнул бы себя в попку? Или, может, воспользовался чем-то ещё? Как бы я хотел знать, что бы ты делал, хён, обнаружив у себя в заднице пробку, но я не могу позволить себе такого. Не сейчас. Я ещё не наигрался. Чонгук трахает его ритмично и быстро, легко доводя себя до оргазма — сливочная киска сладко хлюпает, ритмично сжимаясь вокруг толстого ствола, и Чон буквально чувствует, как близко Юнги к оргазму. Но он не позволяет ему кончить, медленно вытаскивая обмякающий член и с удовольствием наблюдая за двумя хорошенько натруженными дырками. Чонгук подцепляет пробку пальцами, медленно вытаскивая её из попки, и теперь густая сперма сочится сразу из двух дырочек, пачкая молочные бёдра. Части Чонгука хочется оставить всё прямо так, но он лишь с сожалением поглаживает пухленькую круглую половинку попки, напоследок ласково пошлёпав, и убирает своё семя. Даже без него, растянутые, раскрасневшиеся, возбужденные и мокрые дырочки выглядят невероятно соблазнительно — Чонгук снова натягивает брифы обратно и, не удержавшись, медленным, смакующим движением скользит большой ладонью от лобка и по всей промежности, лаская жалобно пульсирующую, буквально умоляющую о ласке киску. Бельё у Юнги мокрое насквозь. Чонгук надевает на него обратно джинсы, застёгивая пуговку и ширинку, поправляет сбившуюся толстовку и, скользнув ладонью по спине, нежно целует в щеку, едва слышно зашептав: — Хотел бы я увидеть твоё лицо, когда ты кончишь в чёртовом туалете чёртового самолёта, даже не прикоснувшись к себе и чувствуя, как тебя долбят в обе дырки. Держу пари, у тебя подогнутся ножки, котёнок. Но ты не покажешь этого даже наедине с собой, правда, гордая маленькая штучка? Будет ли тебе стыдно, хён? Раскраснеются ли твои сладкие щёчки так же, как всегда краснеют, когда ты искренен в своём желании без этой безупречной маски? Чонгук хрипло выдыхает, любуясь в зеркало на лицо Юнги — здесь, наедине с собой, он кажется ошеломлённым — брови слегка приподняты, глаза распахнуты, а губки приоткрыты. Он скользит костяшкой пальцев по острой скуле, заправляя выбившуюся прядь за розовое ушко, и низко, обещающе говорит: — Однажды ты придешь ко мне, и попросишь трахнуть сам, хён. Это я тебе обещаю. Зарывшись в слегка растрепанные, мягкие волосы, Чонгук с наслаждением глубоко втягивает запах и уходит, оставляя дверь как она и была — немного приоткрытой, всего несколько дюймов до щелчка. Усевшись на своё место, он возобновляет время и замирает, превращаясь в слух. Не сложно немного усилить его у себя, чтобы подслушать за Юнги в туалете. Наградой ему становится судорожное тяжелое дыхание и влажные, сладкие липкие звуки. Чонгук прикрывает глаза, представляя, как Юнги скользит пальцами во влажную киску и собирает смазку, не понимая, почему и как он кончил. От чего. Касается ли Юнги второй растраханной дырочки? Доводит ли он себя до второго оргазма? Чонгук почти стонет, предвкушая следующую игру. Он разрывается между фанмитом, который назначен через две недели (но ждать так долго!) и идеей пригласить Юнги сходить вместе в католический храм. Мысль о том, как он нарядит Юнги в монашку, поставит на колени перед распятым Христом, а потом кончит на эти грешные губы прямо во время прихода, возбуждает до того сильно, что хочется остановить время в третий раз. — Можно воды? — Юнги выходит из туалета и спокойно просит у стюардессы попить — он настолько спокоен, что почти излучает волны умиротворения. Он вежливо кивает в ответ на щебет: — Спасибо. Чонгук жадно провожает его взглядом, ожидая… странной походки? Может, слегка виляющих бёдер, может, лёгкого румянца, может, пятен на штанах, но те такие чёрные, что не видно ничего, кроме естественных складок. Мин Юнги, чтоб его, совершенно не выглядит выебанным и доведённым до оргазма. Это почти злит Чонгука. Почти. Он утешает себя мыслью о следующей забаве.

***

— Хён-хён-хён, — Чонгук строит очаровательно круглые оленьи глазки, которые действуют на Юнги абсолютно безотказно, и канючит: — Сходи со мной в католический храм в это воскресенье. Мы же оба выходные до вечера, да? — Зачем? — Юнги неохотно отрывается от чтения чего-то в телефоне и смотрит на воодушевлённого Чонгука. Приятно видеть, что слегка недовольное лицо хёна разглаживается и смягчается. Он слегка приподнимает бровь: — Ты перешёл в католицизм? — Хочу просто, — Чонгук очаровательно надувается и делает неоднозначный жест рукой. Не говорить же: «я хочу трахнуть тебя при всех, а главное, при Боге». Он бубнит: — Не знаю, не хватает вдохновения, а там всегда такая энергетика, я люблю европейские церкви. Подумал, может быть, тебе будет интересно, но если… — Я пойду, — Юнги перебивает его, снова сосредотачиваясь на чём-то у себя в телефоне, и не обращая на Чонгука больше ни капли своего внимания, и это так в стиле хёна: соглашаться ради донсенов на любую авантюру, старательно делая вид, что это абсолютные пустяки. Чонгук невольно расплывается в широкой предвкушающей улыбке и сгребает Юнги за талию, бесцеремонно утягивая в крепкие объятия. Мин невольно охает от неожиданности, выронив телефон на подушки, и слабо стучит мягкими ладонями по его спине, разворчавшись: — Чонгук! Ты меня задушишь, несносный золотой ребёнок. Если ты будешь сжимать меня так же крепко, я отдам Богу душу до того, как ты затащишь меня в этот чёртов храм! — Ты знаешь, я так люблю тебя, хён, — Чонгук только хихикает, пользуясь моментом, чтобы сладко потискать слабо сопротивляющегося хёна. Макне невольно ухмыляется, когда думает, что если Юнги будет «сжимать его так же крепко», то он имеет все шансы отдать Богу душу прямо в храме. — Да всё, всё, залапал совсем, — всё-таки отстранившийся, взъерошенный, потерявший свою привычную холодность Юнги кажется Чонгуку особенно хорошеньким: как бы хорошо Мин не контролировал своё возбуждение, он всегда оставался уязвим к тактильности от тех, кто был ему дорог, и к их восхищению. Чонгук пользуется этим совершенно беззастенчиво, заваливая Юнги спиной на диван и бесцеремонно укладывается сверху, обнимая изящную талию. Мин мученически (и всё равно чертовски возбуждающе) стонет, беззлобно зарываясь пальцами ему в волосы: — Чонгук! Ну маленькая же ты липучка! Макне только довольно сопит, широко улыбаясь: хён ласково перебирает ему волосы, особо не протестуя против того, как бесцеремонно его вдавили в диван, нависая сверху. Победное настроение омрачает только мысль о том, что это из-за того что Юнги в принципе может не воспринимать его как мужчину, как кого-то, кто может его трахнуть, но Чонгук старается об этом не думать, потому что моментально начинает надуваться. — Тогда сейчас, может, в ресторан на рёбрышки? — Чонгук всё же неохотно отпускает Юнги, уже предвкушая поездку, до которой всего-то два дня. Он слегка хмурится: — Или… или у тебя планы? — Прости, — Юнги поднимает телефон, — я как раз собираюсь в студию, будем с Чимином работать над песней. Думаю, мы после храма можем перекусить, а до этого немного воздержания не помешает. Юнги смеется, расплываясь в своей чудесной десневой улыбке, но Чонгук цепляется за мысль. Он до того привык трахать Юнги, что порой делает это неосознанно, но что если… если и правда два дня не трогать хёна? Сегодня он уже воспользовался услужливыми дырочками, когда Юнги чистил зубы и ещё раз потом, когда делал на всех кофе. Конечно, идеально было бы заглянуть в студию и выебать Юнги на глазах у застывшего Чимина, но. Воздержание и правда может сыграть интересную роль в их игре. — Тогда воздержимся, — Чонгук уверенно кивает и льнёт обратно, обнимая моментально заворчавшего Юнги. Мысль о воздержании уже не кажется правильной, потому что хочется зацеловать эти сладкие губки, разложить хёна на столе и хорошенько взять. Чонгук немного неуверенно выдавливает: — Ожидание того стоит. Но эти дни проходят в невероятном напряжении, потому что Юнги словно издевается. Он соблазнительно выгибается, когда они вечером смотрят всей группой какой-то скучный фильм, и Чонгук отчаянно хочет усадить себе на член Юнги и просто заставить его сидеть там часами. Он наклоняется, чтобы подобрать выпавший пульт и, словно специально приподнимает попу повыше, достаточно, чтобы ткань подчеркнула сладкие изгибы киски. Чонгук мог бы посадить его себе на лицо и просто умереть спокойно. Хуже всего — его член едва не взрывается, когда в субботу Юнги выходит из душа только в оверсайз футболке и трусах — влажный после душа, раскрасневшийся, податливый. Невыносимо хочется подхватить его под молочные бёдра, прижать к стене и просто вытрахать душу. Чонгук волком смотрит на соблазнительный изгиб задницы, потому что Юнги обязательно надо нагнуться и подставить свою попку прямо под чонгуков жадный взгляд, и убеждает себя, что игра в храме стоит того, чтобы немного подождать. Немного. Осталась всего одна ночь. — Во сколько выходим, Чонгукки? — Юнги, уже одетый, но для развратного мозга Чонгука всегда голый, сидит на высоком барном стуле, который просто идеален для того, чтобы предложить воспользоваться услужливой попкой всем мемберам. Ну блядство. Хён звучит слегка насмешливо: — Гук-а, ты заболел? Может, отменить поездку? — Что ты, хён. Можно уже выходить, водитель на месте, — Чонгук силой выдавливает из себя солнечную улыбку и сдерживается, чтобы не схватить хёна за запястье и буквально не выволочь на улицу. Нисколько не помогает его душевному спокойствию и тот факт, что Юнги в плотно обтягивающих бёдра шортах, похожих на велосипедки, и оверсайзной футболке. Чёрт, блять, возьми. Чонгук сжимает телефон, закрывая чат с водителем, переполненный тщательно скрытыми угрозами, и тянет: — Пошли, я хочу ещё успеть на причастие. Чонгук едва не пританцовывает от нетерпения, пока они спускаются вниз и садятся в тонированную машину с личным водителем и просторными задними сидениями. Юнги, пребывая в поразительно хорошем настроении, что-то негромко мурлычет себе под нос бархатным низким голосом, сидя в телефоне, а Чонгук вертится, не в силах заставить себя усидеть. Хён издаёт едва слышный смешок, блеснув глазами: — Тебе так сильно не терпится, малыш? — Ты даже не представляешь, как давно мне этого хотелось, хён, — Чонгук чуть кривовато ухмыляется, впервые в жизни проклиная свой молодой, выносливый и невыносимо сильно нуждающийся в регулярном сексе организм. Они притормаживают и Чонгук, недовольно прищурившись, бросает взгляд в окно, чтобы остолбенеть: — Блять, только не говорите мне… Пробка. Серьёзно, блять. И вовсе не та пробка, которую ему хочется вставить в симпатичную попку Юнги. Ебучая, блять, по всем ощущениям восьмибалльная пробка. Чонгук чувствует, что сейчас либо зарычит, либо по-мужски скупо заплачет. Они стоят десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Чонгук вертится, как уж на сковородке, и даже хён, кажется, начинает раздражаться из-за пробок. Он недовольно фыркает себе под нос, а затем… о, нет. Юнги тянется, чтобы что-то спросить у водителя. Кабина в машине действительно большая, с двумя находящимися друг напротив друга диванами, и Юнги упирается коленом в передний, чтобы перегнуться через сидение в окошко к водителю. И его словно совершенно не волнует тот факт, что футболка безбожно задирается, сползая на талию, и полная, сочная попка, обтянутая только тёмной тканью велосипедок, оказывается ровно у Чонгука перед лицом. Чон теряет дар речи, когда Юнги слегка поводит бёдрами, тянясь дальше, и ткань плотно обтягивает пухленькую, нежную киску, заманчиво подчёркивая швом красивый изгиб. Последней чонгуковской мозговой клетки, только что ритуально самоубившейся в звенящей тишине его черепной коробки, хватает только на то, чтобы, по крайней мере, остановить время. Чонгук стонет и с силой давит на член. Ему так чертовски не хочется проигрывать самому себе, блять. Он дал обещание воздержаться. Он. Сука. Его. Сдержит. Но киска, сладкая, мягкая киска чертовски привлекает к себе. Она до того упругая и привлекательная, что Чонгук раздосадованно хнычет и мысленно торгуется: дрочка считается за уход от воздержания или нет? — Прокляни тебя, блять, господи, Мин-сука-Юнги, — Чонгук рывком срывает коротенькие шортики, почти порвав их, и чуть не давится, потому что под ними ничего нет. Развратный хён хочет довести его до белого каления, не иначе. Он почти рычит: — Я не засуну в тебя свой член, пока мы не будем у храма, но о языке никто ничего не говорил. Киска пахнет чертовски привлекательно, сладко и возбуждённо, когда Чонгук зарывается в неё лицом. Он убирает руки как можно дальше от своего паха, чтобы не дай боже не подрочить, не надавить, не расстегнуть ширинку и не проиграть самому же, блять, себе. О, нет. Чонгук обхватывает большими ладонями молочные бёдра и натягивает хорошенькую киску на своё лицо, сразу проскальзывая языком в дырочку. Юнги в ответ дрожит. Сладкая, чертовски крупная дрожь скользит по его ногам, а киска истекает смазкой, мокро хлюпая. Чонгук наскоро смазывает пальцы и с некоторым трудом пропихивает в дырочку сразу два. За те несколько дней, что она простаивала без дела, ощущение, что будто вновь стала совсем тугой и девственной. Это того стоило. Чонгук шумно и жадно вылизывает Юнги, думая, что воздержание того стоит. Он всасывает набухший, пульсирующий клитор и мысленно говорит себе: монашка Мин должна быть узенькой целочкой, а значит член она получит только в храме. — Как я хочу тебя выебать, — Юнги отчётливо дрожит на ритмичные толчки пальцев, когда Чонгук прижимается щекой к белоснежной ягодице и измученно стонет: — Я так чертовски сильно хочу насадить тебя на свой член и просто поднимать, и опускать. Или заставить тебя сделать всю работу. Но чепчик, храни господь мою душу, я не трону тебя, пока ты не окажешься в храме, стоя на коленях и вымаливая прощения за свою шлюшью сущность. Зарычав, Чонгук с влажным отчётливым хлюпом вытаскивает пальцы, чтобы снова жадно наброситься на киску с языком, и слегка стимулирует Юнги отозваться. Хён стонет: сладко, с глубоким придыханием, изнеженно и чувственно, именно так, как должны стонать хорошенькие малышки, пока им отлизывает нетерпеливый красавчик. Чонгук невольно думает о том, чтобы трахнуть хёна за школьной партой, хотя и особо не отвлекается на эту мысль — преступно хорошенькая Мин Юнджи уже получила от него сочный кремпай на одном из прошлых ранов. Впрочем, когда это мешало Чонгуку повторить? Откровенно увлекшись, он лижет агрессивно, быстро и ритмично, легко работая тренированным языком, и совсем скоро киска Юнги сладко поджимается, запульсировав: хён высоко скулит, невольно приподнимая сладкую попу, отчаянно сводит бёдра, словно пытаясь потереться, и кончает Чонгуку на язык, объезжая его и проезжаясь киской по удобной и широкой спинке носа. Чонгук медленно неохотно отстраняется, жадно облизываясь, и уже почти чувствует в себе готовность вытерпеть пробку, как Юнги… блять. Послушный его воле, податливый Мин скользит одной ладошкой между подрагивающих сладких бёдер, чтобы надавить двумя пальцами на киску, раздвигая складочки и приоткрывая сокращающуюся соблазнительную дырочку, приглашающе завертев попкой. — Блять, научил на свою голову, — Чонгук совершенно несчастно хнычет, глядя на восхитительно развратное, восхитительно соблазнительное зрелище полными отчаяния глазами и снова тычется в киску лицом, глубоко и жадно вдыхая сладкий запах. Юнги похныкивает, трётся попой о его лицо, откровенно нарываясь на хороший трах, и Чонгук невнятно скулит: — Как я сюда хочу, господи, я даже в рай так не хочу, как внутрь тебя, блять, хён. Словно в насмешку Юнги чуть двигается назад, желая, видимо усесться на его колени или, если точнее, на то, что между ними, но Чонгук его ловит. Ловит и сжимает тонкую талию, заставляя себя глубоко дышать. — Терпение — благодать, — Чонгук властно шлёпает аппетитную попку и нехотя убирает все следы преступления, шипя сквозь зубы от возбуждения: — А ты действительно большая развратница, послушница Мин. Не скули, скоро прибудем и ты получишь свой член. Я тебя выебу не меньше трёх, блять, раз, хён. Чонгук неохотно возвращает Юнги на место и прежде, чем разморозить время, несколько минут занимается дыхательной гимнастикой. Хосок, наученный горьким опытом, херни не посоветует. Член его это, конечно, не опустило, но толстовка скрывает всё слишком хорошо. Чонгук запускает время обратно. — …путь, — оказывается, Юнги даже о чём-то говорил с водителем, а не только призывно вилял попкой, — смотрите, там и пробки нет, а то стоять тут весь день совсем не хочется. — Хорошо, Юнги-щи, — водитель уверенно выруливает из пробки туда, куда указал Юнги и они несутся по совершенно пустой улице. Мужчина звучит удивлённо: — поразительно, что мало кто этим пользуется. — Люди идиоты, — Юнги очаровательно пожимает плечами и с любопытством оглядывается через одно на Чонгука, — а меня уже заебало тут стоять. Жарко просто пиздец. Юнги начинает обмахивать себя футболкой, открывая вид на ключицы, подтянутый живот и сладко сжавшуюся киску. Чонгук мысленно читает мантру. В его бездонном рюкзаке лежит хорошо сложенное монашеское платье, которое он наденет на голого Юнги, и прелестный чепчик, который только добавит невинности. И вот после этого грехопадения ни о каком воздержании больше не может быть и речи. Чонгук просто не готов спокойно начинать день, если не поимеет Юнги в ванной или на кухне, если не натянет его хорошенький ротик на член или же не кончит на сладко распахнутую киску. И эти развратные мысли совершенно не помогают успокоиться, когда они, всё же, подъезжают к храму. Хён, кажется, хочет купить брошюрку и любопытно смотрит на продающиеся у входа свечки, но Чонгук переплетает их пальцы и бесцеремонно тянет Мина внутрь, аргументируя это тем, что они и без того опоздали. Служба правда уже началась и им приходится сесть на лавки на задних рядах, чтобы никому не помешать, но Чонгука это уже не волнует. Когда Юнги только было поворачивается к нему, приоткрывая рот, чтобы что-то сказать, Чонгук решительно останавливает время. — Ты, блять, такая дразнилка, Мин Юнги, — он ругается в сердцах и властно сгребает хёна в объятия, глубоко и отчаянно целуя сладкие губы. Когда он чувствует, как длинные пальцы нежно вплетаются ему в волосы, а Юнги податливо жмётся, приоткрывая ротик, хочется заурчать. Чонгуку чертовски сильно этого не хватало. Он неохотно разрывает поцелуй и вслепую тянется к своему рюкзаку. — Не думай, что это так просто сойдёт тебе с рук. В этот раз Чонгуку слишком не терпится — он снимает с Юнги одежду одним взмахом руки, не отвлекаясь, и подхватывает хёна за талию, как котёнка, усаживая к себе на бёдра. Он осторожно вытаскивает целомудренное монашеское платьице, надевая на Юнги сначала его, а потом и милый белый воротничок. Ему не хочется надевать на Мина аутентичный апостольник, но Чонгуку чертовски нравятся хорошенькие белые чепчики — он надевает его Юнги на голову, осторожно закрепляя заколочками, и невольно стонет от удовольствия, глядя на хорошенькую монахиню у себя на коленях. В качестве завершающего штриха он осторожно надевает Юнги на шею крестик, а затем сминает бёдра и хрипловато велит: — Повернись ко мне попкой и подними платьице, котёнок. Юнги слушается, красиво изгибаясь и открывая потрясающе порочный вид — Чонгук откровенно любуется им несколько мгновений а затем осторожно наклеивает на заманчиво пульсирующую киску небольшую тканевую заплатку с милым изображением креста. Эту невыносимо порочную идею он давно подсмотрел где-то в манге и не смог удержаться. Чонгук хрипло рокочет: — Вот так. Ведь послушная услужливая монахиня не должна давать свою девственную писечку на растерзание грешникам, правда, Юни? Чонгук гулко сглатывает, решая, что первый раз, в попку, будет именно тут, на задней скамье. Он усилием воли заставляет повернуться к ним с Юнги всех прихожан и, оказавшись под прицелом взглядов, сначала смазывает тугую дырку, а потом шлёпает по ягодице, сбивчиво приговаривая: — А теперь обслужи меня, ведь я так терпеливо ждал, — Чонгук небрежно стягивает с себя толстовку и расстёгивает джинсы, освобождая ноющий, красный от перевозбуждения член. Он властно рыкает: — Поскачи на мне, монашка. Юнги садится не сразу. Сначала он очаровательно засовывает пальцы себе в попку, проверяя, насколько готовая и влажная у него дырка, и лишь потом, подхватив под руку низ платья, осторожно опускается до самого основания. Это того стоило. Блять. Стоило. Чонгук довольно стонет и, не выдерживая, подскакивает, подхватывая сладко взвизгнувшего Юнги за молочные бёдра. Он натягивает его задницу на себя яростно, с рычанием и жадностью. Мышцы, плотно натянутые на член, приятно давят, а платье скатывается вперёд, открывая вид на тонкую талию и голую спину. — Какая ты грешница, — Чонгук грубо вбивается в Юнги, заставляя его крепко держаться за спинку впереди стоящей скамейки, и сбивчиво бормочет: — пришла ко мне, в храме Божьем, и предложила такое. Полностью обнажённая, как перед Христом, решила, что можешь услужить мне, да? Сотни глаз обращены на них, и Чонгука это дичайше возбуждает. Он натягивает на себя Юнги, сбиваясь, начиная толкаться в тугую дырку, и опять натягивает, стремительно желая получить разрядку. Но не получает. Яйца звенят от боли, как и член, но долгое ожидание даёт о себе знать, потому что Чонгук не может кончить. Он толкается плотно и крепко, на всю длину, до сочных грешных шлепков в тишине храма, и мысленно желает кончить, наполнить эту сладкую задницу, чтобы потом закрыть её чем-то и потом наполнить опять. И так до тех пор, когда монашка Мин не будет молить, чтобы взяли её киску. — Ты такая тугая, сил нет, скажи, ты думала об этом с самого утра? Проснулась, помолилась Господу, и, стоя на коленях, представляла, как доишь мой член? — Чонгук сбивается с дыхания, с ритма, но, наконец, чувствует, что почти готов, не хватает только маленького толчка. — Сложила молитвенно руки и попросила Бога обо мне, да? О моём члене в своей тугой, сука, дырке. Он шипит сквозь зубы и громко облегчённо стонет, наконец, бурно кончая в сладкую попку. Юнги под ним дрожит, невнятно похныкивая, и сладко-сладко сжимается — Чонгуку кажется, что не он один соскучился по сексу, потому что Мин реагирует ещё слаще, ещё трепетней обычного. Неохотно отстранившись, Чонгук оставляет сочный шлепок на пухлой попке, и воспитанно опускает платьице, дурея от мысли, что прямо под ним по молочным бёдрам сейчас вязко сочится сперма. — Пойдем, монашечка. Тебе ведь нужно будет замолить свой грех у Господа, правда? — Чонгук порочно рычит и крепко сжимает попку Юнги в большой ладони, вытягивая его в проём между лавками и совершенно бесцеремонно лапая сквозь монашье платьице под пристальными, жадными взглядами прихожан. Повинуясь его внутреннему желанию, Юнги краснеет так ярко, что уши у него разве что не дымятся, и низко опускает голову, воспитанно сложив спереди подрагивающие руки. Чонгук идёт медленно, откровенно наслаждаясь пристальными взглядами и сладко мнёт кругленькую сочную попку — Юнги семенит рядом с ним босиком, маленькими шажочками, как самая настоящая послушная монашечка. Отличает их лишь тот факт, что у Юнги из дырки сейчас вязко течёт чонгуково семя. Неторопливо доведя Мина до самого конца зала и останавливаясь прямо перед замершим в середине проповеди пастором самого достопочтенного вида, Чонгук облизывается и хрипло приказывает, смяв сочную задницу чуть сильнее сквозь плотную ткань: — Раз развратнице необходимо замолить свой грех, пастор должен знать, за что именно она будет просить у Господа прощение. Давай, хён. Покажи ему, как ты согрешил. Юнги едва слышно всхлипывает рядом с ним, но с восхитительным послушанием снова поворачивается, приподнимая платьице и демонстрируя сочную, буквально сочащуюся спермой попку. — Думаю прихожанам интересно услышать, как сильно грешница Мин раскаивается в содеянном, — Чонгук хищно улыбается, жадно глядя на порозовевшую дырочку и на влажную, но крепко держащуюся на киске заплатку. Он тянет с деланным сожалением: — Как жаль, что она держит обет молчания, и делает это куда лучше, чем обет воздержания. Юнги только шире раскрывает свою попку, оттягивая одной ладонью ягодицу. Сперма вот-вот кончится, но Чонгуку не хочется прекращать свою игру слишком рано. Он судорожно думает, что бы такого сделать, осматриваясь, и видит прекрасный… он не знает, что это, и зачем, но больше всего это похоже на тумбочку или высокую табуретку, сбоку от которой находится деревянный стек. Отдав мысленный приказ парочке священнослужителей, чтобы те принесли это сюда, Чонгук от предвкушения едва не трёт ладони. — Грешница Мин, ты должна лечь на это грудью и приготовиться искупить грехи, — Юнги беспрекословно ему подчиняется, устраиваясь так, чтобы платье не опало обратно. Его голая задница прекрасно видна пастору, чей жадный взор направлен прямо на пульсирующую дырочку, да и прихожанам тоже, и Чонгук берёт стек, неторопливо подходя ближе. Он хрипло, низко говорит: — И если ты не можешь считать — это буду делать я. Один. Чонгук бьёт не сильно, и дело даже не в том, что он не хочет оставлять следы. Ему больше нравится сама идея, чем желание причинить боль, но Юнги всё равно совершенно очаровательно дрожит в ответ на удар. — Два, — под скорее просто унизительными шлепками у него совершенно замечательно поджимаются пальчики на ногах, а колени расползаются в сторону, словно он так приглашает член Чонгука вернуться. Чон облизывает губы: — Три. Киска Юнги поджимается и пульсирует, словно пытается освободиться от печати — она течёт пока недостаточно, чтобы сорвать ткань, но скоро, может быть, после второго или третьего раза, его киска вновь освободится. Чонгук жадно смотрит на невыносимо грешную картинку перед собой и бьёт ещё раз, гулко сглатывая. — Пять, — в этот раз он словно случайно опускает стек ниже, задевая шлепком вздрогнувшую киску и заставляя Юнги невнятно запищать. Отчасти ему хочется быстрее снять печать и трахнуть Юнги во все дырки, отчасти ему нравится смотреть как он дрожит, жалобно кусая губы и сводя лопатки, едва держась на подгибающихся ножках. — Ты всё ещё не хочешь извиниться за свои грехи, монашка Мин? Юнги неизменно молчит, и в этой игре — это просто идеально. Чонгук бьёт ещё раз, последний и приспускает джинсы обратно. У него достаточно быстрая перезарядка, да и славная сжимающаяся дырочка его определённо заждалась. Смакуя, он медленно ведет большими ладонями по славным бёдрам, прежде чем крепко сжимает талию, и ножки Юнги льстяще дрожат от его прикосновения сильнее, сладко разъезжаясь. Чонгук входит в него медленно, с оттяжкой, позволяя прочувствовать каждый сантиметр пульсирующего толстого ствола, до сочного, совершенно отчётливого в звенящей тишине храма шлепка. — Молись, малышка, — Чонгук широко, совершенно хищно ухмыляется, тряхнув головой и смахнув со лба растрепавшиеся волосы: он всё так же медленно выходит до самой головки, а потом толкается внутрь быстро и резко, вбиваясь бёдрами и прижимаясь ими к задней стороне дрожащих миновых. Юнги тоненько взвизгивает, а Чонгук поднимает чёрный взгляд на витраж прямо перед ними и медленно тянет: — Молись Господу о спасении. Юнги не может мило зашептать молитвы себе под нос, всхлипывая и сбиваясь на стоны, хотя и жаль, но он восхитительно послушно склоняет голову и складывает дрожащие ладошки в молитвенном жесте. Он содрогается всем телом, пока Чонгук неторопливо набирает темп, размашисто вбиваясь в сочную, хлюпающую от его же собственной спермы дырку. Чонгука не перестаёт восхищать то, насколько у внешне холодного Мина на самом деле чувствительное тело: ему не приходится как-то усиливать удовольствие или притуплять боль — Юнги с лёгкостью мог кончить попкой или просто отсасывая, стоило только убрать весь его самоконтроль. И было в этом что-то… что-то невыносимо кинковое. Словно истосковавшись по удовольствию, совсем скоро Юнги начинает сладенько мелко дрожать, конвульсивно сжимаясь вокруг члена — его ладошки абсолютно очаровательно содрогаются, ломая молитвенный жест, а ножки перестают держать окончательно и Мин буквально обмякает в больших руках Чонгука. Юнги, сладкая штучка, даже не столько стонет, сколько тихонечко плачет от удовольствия, сбиваясь на смущённое хныканье. Чонгук не торопится догнать своё удовольствие — он мерно толкается в тугую дырку и просто наблюдает с хищной жадной улыбкой. Наблюдает, как Юнги извивается, как по его телу проскальзывает предоргазменная дрожь, как он сжимает красивые сильные пальцы, стискивая край тумбы, на которой лежит, и та начинает трещать. Он готов трахать Юнги в таком положении бесконечно долго: просто двигаться вперёд и назад, смотреть, как его хён, его малышка раз за разом кончает, сотрясаясь в судорогах. Однажды он так уже делал. Чонгук сладко облизывается, погружаясь в воспоминание одной фотосессии. Юнги тогда был в чёртовой юбке и, честно сказать, Чонгука это особенно сильно заводит. Он просто смотрел, и его жадный, чёрный взгляд заметил даже Намджун, так что пришлось действовать. Пришлось поставить Юнги раком и трахать его до тех пор, пока на полу под ними не собралась небольшая лужица от спермы и вязкой сладкой смазки. — Ты такая жадная до члена, грешница Мин, — Чонгук смотрит, как края заплатки совершенно очаровательно отлепляются из-за обилия сочащейся смазки, стекающей по красивым бёдрам на пол. Сможет ли он и в этот раз собрать тут небольшую лужицу? Чон мурлычет: — Истекаешь только потому что я пользуюсь твоей задницей, да? Что бы было, обслужи мой член твоя киска? Что бы было, обслужи твоя киска и рот каждого на этой молитве? Юнги дрожит. Его бёдра сжимаются, потираясь друг о друга, а стоны почти готовы перетечь в крики, но Чонгук и не думает кончать, не так быстро. Он подтягивает на себя Юнги, ставя его колени на табурет, задирает платье достаточно высоко, чтобы показать всем зрителям и отслоившийся сладкий крестик на пухлой киске, и подтянутый живот, и нежные изгибы красивого тела. Чонгук продолжает двигаться в тугой дырке плавно, но даже так Юнги сладко подпрыгивает от каждого глубокого толчка. — Смотрите все, и не отводите взгляда. Разве нельзя сказать, что из этой киски, как из родника, течёт святая вода? — Чонгук безбожно пошлит, скользя ладонью по бёдрам и собирая блестящую смазку пальцами, и засовывает её в рот, слизывая терпкий вкус. Он толкается языком за щеку, поймав себя на чертовски грешной мысли: — Может быть, есть тот, кто тоже хочет вкусить запретного плода? Он не принуждает, как делает обычно, но спрашивает, ища потаённое желание. И к чонгуковскому абсолютному изумлению, пастор начинает шевелиться. Тяжелая мантия шумно скользит по полу, когда он опускается на колени перед Юнги и медленно, плавно скользит дрожащими от желания, большими мозолистыми ладонями по нежным монашеским бёдрышкам, собирая с них смазку. — Не смей прикасаться к моей малышке, — Чонгук рычит низко и опасно, крепче сжимая изящную талию в пальцах — от его хватки Юнги крупно вздрагивает и приподнимает попу чуть выше, едва слышно скуля. Пастор, повинуясь, неохотно убирает руки, но смотрит так жадно, словно… Чонгук буквально отшвыривает его, возвращая обратно на место, насильно заставляя отвернуться и застыть. Никогда раньше он не ревновал так, когда Юнги касались, но… Может, потому что никогда и не позволял касаться никому, кроме мемберов? Чонгук снова набирает темп, толкаясь быстро и жёстко. — Ты принадлежишь мне, слышишь, Юнги? Мой хён. Моя малышка. Моя сука. Юнги под разрушающими толчками его члена плачет от удовольствия — он только взвизгивает, когда Чонгук совершенно бесцеремонно его переворачивает, укладывая на тумбу спиной и подхватывая под разведенные ножки, и рывком срывает мокрую насквозь заплатку. Как бы сильно Чону не хотелось ворваться в тугую маленькую киску грубо и быстро, он боится навредить — сдерживая себя, Чонгук прижимается к ней головкой и входит медленно и осторожно. Юнги тугой настолько, что из глаз словно искры сыпятся. Мин под ним громко всхлипывает, отчаянно извиваясь — по румяным щекам катятся крупные слёзки, бровки заломлены, а грудь часто вздымается. Чонгук и правда как будто берет девственницу прямо в святыне храма. От возбуждения хочется зарычать. Но вместо этого Чонгук протискивается в сладкую киску медленно и плавно, наслаждаясь громкими хлюпающими звуками и чужой дрожью. Он массирует поясницу Юнги, его талию и бёдра, пока туго натягивает его на член до самого основания, и как только нежная киска прижимается к его паху, растянутая, мокрая, красная от возбуждения, Мин восхитительно красиво изгибается, широко распахивая мутные глаза и запрокидывая голову, и высоко стонет, сжимаясь на члене так сильно, будто желая выдоить его до последней капли. Чонгук хрипло ругается и начинает плавно, даже нежно толкаться в трепетно сжимающуюся на его члене киску. Такого Юнги, невыносимо податливого, такого, каким он никогда не будет с ним в реальности, хочется брать бесконечно долго, чтобы навсегда запомнить разрушенный сладкий вид. Юнги всхлипывает на каждый толчок, пытается ухватиться за узенькую табуретку, но в итоге тянется к Чонгуку дрожащими руками. Испытав прилив нежности, он позволяет монашке сладко обнять себя за шею, прижавшись, и через плечо смотрит на весь собор. Жадные, влажные, похотливые взгляды скользят по сладкой фигурке Юнги. Сколько стыдливого и развратного скрывается в их разуме и сердцах — так сразу и не скажешь. Чонгук чувствует гордость и самодовольство, и она толкает его вперёд, заставляя увеличить темп и взять Юнги нормально. Он слегка подкидывает его на своём члене, наслаждаясь влажными, хлюпающими звуками. Не хватает только мелодии на фоне и Чонгук усилием воли заставляет хор заиграть, чтобы атмосфера стала по-настоящему священной и грешной одновременно. Отчасти ему хотелось приехать в храм именно из-за этого. — А потом я покаюсь тебе в грехах, моя сладкая монашка, — Чонгук нежно шепчет, прикусывая алое ушко, и продолжает трахать Юнги, чувствуя, что совсем скоро наступит развязка. — Мы закроемся с тобой в одной из этих очаровательных кабинок, где ты будешь послушно сидеть, раздвинув ножки, и ласкать свою киску, пока я буду рассказывать о своём грехе. И после, когда ты кончишь только от пальчиков и моих слов, я вставлю в одну из этих грешных дырок в проёме и ты отсосёшь мне, подставив под сперму не только очаровательное личико, но и этот белоснежный чепчик. Юнги протяжно стонет, откидываясь обратно на табурет, и смотрит мутным взглядом. Чонгук хочет и перевернуть его, чтобы взять сзади, используя монашеское платье, как поводья, и оставить так, любуясь испачканным в слезах, разрушенным лицом. Не решив до конца, как быть, Чонгук просто опускает ладонь на беззащитную шею, слегка придушивая, и продолжает толкаться в услужливую дырку, охотно раскрывшуюся для чонгукового члена вновь, словно только для этого она и создана. Юнги, несмотря на сжимающемся на его шее пальцы, даже не вздрагивает — он сладко невнятно постанывает, глядя на Чонгука доверчивым, переполненным абсолютным послушанием взглядом, и это окончательно срывает тормоза — Чонгук хрипло невнятно стонет, убирая ладонь и утыкаясь ему в шею лицом и кончает. Мин под ним крупно содрогается, сладко всхлипывая — Чонгук знает, что сейчас он чувствует, как его животик наполняет горячая вязкая сперма — и совершено очаровательно скользит ладонями по чонгуковой широкой спине, вынуждая лечь на себя, надавить всем весом. Так, словно на самом деле нуждается в защите и в крепком мужском плече. И даже зная, насколько это ощущение обманчиво, Чонгук покрывает красивую шею нежными поцелуями и ласково поглаживает Юнги по обнаженной из-за задравшегося платья попке, шепча: — Вот так, котёнок, я позабочусь о тебе. Ты моя крошка, правда? Моя маленькая нуждающаяся малышка, мой беззащитный котёнок. Податливо отзываясь на его ласковый тон, Юнги ластится к Чонгуку всем телом, трётся и жмётся, крепко обвивая его руками и ногами. Чонгук невольно усмехается, нежно чмокнув его в висок и поднимает голову, бросив хищный, мгновенно потемневший взгляд на пастора. Движимый ревностью, Чонгук мягко спрашивает: — Что скажешь насчёт него, котёнок? Он тебе нравится? Юнги даже не смотрит в его сторону. Он очаровательно морщит свой носик-кнопочку и независимо отворачивается, презрительно фыркнув. Чонгука накрывает волной умиления. Его крошка. Его котёнок. Его кнопочка. Подхватывая его нежное настроение, Юнги сладко ёрзает, словно чувствуя смущение и набираясь смелости, а затем просительно приподнимает брови и слегка выпячивает сладкие мягкие губки, выпрашивая нежный поцелуй. Заворковав от умиления, Чонгук целует сладко подставленные губы, мечтая, чтобы однажды так случилось в реальности. Он же не так много и просит, верно? Подчинённый его желаниям, Юнги покорно даёт целовать свой рот, широко открывая его навстречу и сладко ведя своим языком по чужому. Чонгук, не в силах удержаться, скользит ладонью между разведённых ног, ощупывая и лаская влажную киску. Она сладко сжимается в ответ на его прикосновение, выделяя ещё немного смазки — такая чувствительность и отзывчивость чертовски сильно подталкивает Чонгука к краю. Он выпрямляется, осторожно поднимает Юнги на руки и двигается в сторону кабинок для исповеди. Ему хочется попробовать всё. — Вот тут, моя сладкая, покажи мне, как сильно ты нуждаешься в моём исповедании, — Чонгук осторожно усаживает Юнги на скамью в кабинке и Мин сам послушно раздвигает стройные ноги, поднимая робу и обнажая покрасневшую, влажную, возбужденную киску. Чонгук мурлычет: — Можешь делать с собой всё, что захочешь, пока слушаешь меня. Во второй половине кабинки всё именно так, как Чонгук и представлял: узорчатая деревянная перегородка с достаточно широкими дырочками, чтобы видеть соблазнительную грешницу Мин, и дополнительная дырка, где, видимо, святой отец и грешник должны держаться за руки во время исповеди. Для полноты антуража, Чонгук зашторивает их тайное место и заставляет прихожан симулировать службу в управляемом пространстве, чтобы гомон народа, проповедь отца доносились до их ушей. — Я согрешил, монахиня, — Чонгук опускает ладонь на член, начиная плавно его поглаживать, и возбуждаясь от одной только мысли о происходящем, — мне так нравится один из моих хёнов, что я не могу не трогать его. У меня есть дар, дар управлять временем и людьми, и я использую его во грех, чтобы пользоваться своим безотказным хёном каждый день, каждую минуту, когда мой член нуждается в разрядке. Юнги слушает его с внимательным и мягким выражением лица, чуть покусывая полную нижнюю губу — он прижимает сжатую ладонь к груди, ровно напротив крестика, пока дразняще ласкает себя второй. Он чуть трепещет ресницами, сладко выдыхая, а затем все же опускает сжатую руку, чтобы поёрзать, сползая пониже, и сладко скользнуть в анус сразу двумя пальцами. Да, его маленькая развратная монашка любит побольше. Проповедь звучит так близко, что Чонгуку кажется, словно он реально запустил время — его член дёргается, медленно, но верно наливаясь кровью. В голове невольно всплывают воспоминания о том, как Юнги контролировал себя в самолёте, даже будучи на грани оргазма — Чонгук невольно сжимает себя крепче и, поймав грешную мысль, позволяет Мину контролировать себя чуть лучше. Сладкая мордашка мгновенно каменеет, становясь спокойной и расслабленной, хотя Юнги всё так же ласкает пальцами обе дырочки. Прикусив нижнюю губу, Чонгук начинает постепенно подтачивать его спокойствие, так, как хотел бы, чтобы это было в самолёте, в реальности. Сначала у Юнги мутнеет взгляд — сладкий, призывный, потом учащается дыхание. Такой, словно бы ещё не сломленный, но уже абсолютно погрязший в грехе, он кажется Чонгуку невероятно соблазнительным. — Я делаю с ним такие грязные вещи, монахиня, — Чонгук нарочно загущает свой голос, делает его ниже и соблазнительнее. В ответ на это маска Юнги трескается ещё немного — вдоль всего его тела проходится едва уловимая дрожь, а губки приоткрываются. Чонгуку невероятно нравится мысль о том, чтобы действовать на него так в реальности. — В соответствии со священным писанием, сексом можно заниматься только после брака, некоторые и вовсе говорят, что только в миссионерской позе. Но я делал с хёном гораздо более безбожные вещи. Брал не только его лоно, но и сладкий рот, и тугую попку. Даже позволял другим касаться его, ласкать и проникать внутрь. Простит ли Господь мне мои прегрешения, монахиня? Юнги под его словами дышит часто и трепетно — он кусает губы, ёрзает, словно отчаянно пытается сдержать возбуждение, а потом протягивает через отверстие для раскаяния дрожащую ладонь с мокрыми от смазки пальцами. Чонгук наклоняется, чтобы нежно сжать красивое запястье и влажно скользнуть по пальцам языком, собирая сладкую смазку. Он хрипло тянет, посасывая и покусывая подрагивающие мягкие подушечки: — И разве смогу я отказаться, однажды вкусив запретный плод, от невыносимого земного наслаждения? Юнги сладко склоняет голову набок, словно и правда соглашается — да, не можешь отказаться. Чонгук тянется ближе и почти вжимается лицом в тонкую перегородку, невольно жалея о ней и не жалея одновременно — в ином случае он бы уже давно набросился на Юнги. Как можно не желать такого мягкого и нежного хёна? Как можно отказаться от соблазна пробовать его в любое время суток? Как можно?.. Однажды Чонгук остановил небольшое выступление на канале. Он представлял, что все с экранов телевизора, ютуба, виверс, где вообще шла трансляция — все видят, как Юнги стоит на коленях и отсасывает Чонгуку. Все видят, как он переворачивается, становится раком и сладко просит член. Все видят его шлюшью натуру, но касаться может только Чонгук. Воспоминание так захватывает его, что он быстро поднимается, мысленно приказывая Юнги подставить личико в щель. — Да, вот так, обхвати головку своими губами, монашка, — мычащий от удовольствия Юнги берёт на язык и Чонгук невольно задумывается: запоминает ли тело то, чему его обучили? Будет ли Юнги в реальности так же превосходно сосать и давать? Он хрипло бросает, нежно играя пальцами с мягкими, чуть вьющимися прядками, выбившимися из-под чепчика. — Как можно глубже, Юнги, давай, выдои мой член хорошенько, котёнок. Юнги работает ласковым и умелым языком усердно, продолжая цепляться пальцами за ладонь Чонгука. Взять на всю длину, уткнуться носом в пах невозможно из-за перегородки, но даже так — это ощущается до того грешно и нереально, что Гуку хватает. Он отстраняется за мгновение до финала, чтобы кончить на сладко подставленную мордашку, запачкать ресницы, щеки, волосы, чепчик и оставить несколько следов на перегородке. Эти следы на дереве он не будет даже убирать в реальности, чтобы все в храме переполошились, чтобы оставить надёжное воспоминание о случившемся тут. — Зайди ко мне, — Чонгук раскрывает шторки и усаживается на скамью, широко разводя колени. Он властно хлопает себя по бедру, бросив: — А теперь ублажай меня ртом, грешница, покажи, насколько ты жадная. Член Чонгука опал, но даже так он особо не теряет в толщине и длине: Юнги его по-кошачьи послушно лижет, спускаясь к полным тяжелым яйцам, покрывает маленькими сладкими поцелуями резные линии косых мышц и пресса. Он работает усердно, а его пальцы всё ещё находятся между ног, ритмично толкаясь в жадные дырочки. — Разве ты не хорошенькая штучка, м-м? — Чонгук лениво облокачивается на кабинку, наблюдая за послушно лижущим и целующим его член хёном. Его посещает неожиданная мысль, и Чон властно вскидывает руку, приманивая к себе сигарету из пачки одного из прихожан. Для небольшого трюка с пироманией ему даже не приходится отвлекаться, и Чонгук глубоко, сочно затягивается, выпуская густые клубы дыма. Юнги трогательно невинно целует головку его члена, прикрыв глаза, и тоненько скулит — его коленки ёрзают по полу, а бёдра начинают сладко подрагивать. Чонгук лениво думает о том, что нет ничего лучше, чем затянуться после кинкового секса, пока тебя ублажает горячая крошка. — Хочешь кончить, монашечка? Окунуться в грех? Юнги невнятно жалобно поскуливает и, толкнувшись особенно глубоко, теряет равновесие, заваливаясь вперед — он утыкается мордашкой Чонгуку в пах и невольно делает глубокий шумный вдох, откровенно задрожав. Толстый, мокрый от слюны, спермы и его собственной смазки член трётся о гладкую щёку с каждым движением, но Юнги, кажется, это только больше возбуждает. Он сладко дрожит, хныча и ёрзая, пока мокро кончает на пол несчастной кабинки для исповедования. Чонгук покровительственно треплет его по румяной щёчке, слегка придерживая за подбородок и вынуждая поднять взгляд. Сигарету он лениво тушит о резной деревянный подлокотник, покрытый качественным лаком и мимолётно думает о том, что эту отметку, так и быть, потом уберёт. А затем наклоняется, чтобы подхватить Юнги, как котёнка, и затащить к себе на колени. — Не все малышки любят поцелуи с привкусом дыма. Ты из их числа, м, котёнок? — Чонгук беззлобно поддевает его, поправляя бессовестно задравшееся платьице и оглаживая полную попку, и довольно мычит, когда Юнги сам жмётся к его груди, целуя глубоко и сладко. Чонгук с хрипловатым смехом вставляет между поцелуями: — Кажется, для этого ты слишком любишь целоваться, да? Чонгук отвечает на сладкие длинные поцелуи, лениво думая, что он, пожалуй, доволен. Можно было бы согрешить ещё раз, но пока что в теле приятно гудит удовлетворение, а член не требует внимания. И всё же… заканчивать эти посиделки совершенно не хочется. Чонгук цепляет двумя пальцами точёный подбородок Юнги и внимательно смотрит на спокойное и мягкое, застывшее маской лицо. — Я люблю тебя, хён, — Чонгук выдыхает это едва слышно, целомудренно касаясь чужих губ, — и это самый мой большой грех. Юнги не отвечает, но Чонгуку было бы интересно услышать его ответ. Было бы это: «да, Гук-а, несносный ребёнок, я тоже тебя люблю» или «тебя опять Тэ накурил?». Чонгук мягко поправляет растрёпанные волосы, сдвигает выше чепчик, собирая с него следы спермы, и замирает. Ему сложно начать снова двигаться, потому что любование Юнги ему нравится ничуть не меньше, чем секс с ним. — Нам надо возвращаться, да? — Чонгук едва слышно вздыхает. — Будь моя воля, я бы остался с тобой в этой порно-реальности на всю жизнь, но вот в чем подвох: я слишком люблю твой голос, Юнги. А тут его у тебя нет. Вздохнув ещё раз, Чонгук осторожно подхватывает Юнги на руки и выносит его из кабинки, мимолетно прибираясь за собой. Он приказывает вернуть табурет на место, стирает следы спермы, возвращает извращенного пастора на место у трибуны. Как и хотел — оставляет несколько капелек на перегородке в кабинке исповедания. Усаживаясь обратно на их скамью в самом конце, Чонгук не пользуется магией, чтобы переодеть Юнги, а делает это сам. Ему нравится скользить ладонями по гладким ногам, нравится трогать мягкую киску, даже просто так, без желания её трахнуть. Он просто получает чёртово удовольствие от самих прикосновений. Перед тем как заново запустить время, Чонгук ещё раз долго и с чувством целует податливого Мина, с каждым мгновением возвращая на место грёбаный самоконтроль хёна. Он неохотно отстраняется и долго смотрит Юнги в глаза, прежде чем запускает таймер. — А… — Юнги, который явно хотел что-то сказать, осекается под внимательным взглядом Чонгука и вдруг подозрительно принюхивается. — Ты что, куришь, Чонгукки? Тупо моргнув, Чонгук как-то забывает, что применил магию восстановления ко всему, кроме себя. Подавив малодушный порыв снова остановить время, соврать, что он просто рядом с Тэ постоял или начать отпираться, Чонгук честно и мужественно открывает рот, чтобы растерянно выдать: — Только после секса. Браво, блять. Чонгук почти смиряется с тем, что опять придётся останавливать время, осторожно подчищать хёну память и избавляться от последствий, но Юнги только хрипло фыркает, закатив глаза: — Да-да, все уже поняли, что ты взрослый и трахаешься, ребёнок. Гук, я не собираюсь читать тебе нотации о здоровом образе жизни, когда сам последние лет десять выживаю чисто за счёт того что Джин раз в неделю восстанавливает во мне водный баланс и впихивает какую-то траву. Просто скажи мне, что ты не куришь какое-то дерьмо, как это обычно по неопытности делают малолетки. — Я не малолетка, — Чонгук смешно надувает щеки, внутреннее облегчённо выдыхая, и признаётся: — И я не курю дешевые сигареты, если тебя это так волнует, хён. Я смотрю на состав. — Не переусердствуй с этим, — Юнги дёргает уголками губ, усмехаясь, и вдруг ласково треплет его по волосам. — И в следующий раз, когда тебе захочется что-то такое попробовать, спроси у кого-нибудь у взрослых. Хотя бы у Тэ и Чимина, если тебя не прельщает моя компания. Никто не будет тебе ничего запрещать, мы можем посоветовать, чего можно избежать. — Я понял, понял, — Чонгук смущённо ворчит. Отчасти то, что Юнги до сих относился к нему как к подростку-переростку раздражало, отчасти, где-то глубоко внутри, странным образом возбуждало, отчасти — вызвало тёплое чувство в груди. Он негромко бубнит: — Я не курю часто, только… под настроение. — И после секса, да, — Юнги щурит красивые кошачьи глаза, едва слышно рассмеявшись, и прежде, чем Чонгук успевает возмутиться, демонстративно поворачивается вперед. — Всё, хватит. Смотри, какой там благовидный пастор вещает. Не будем его перебивать. Чонгук едва не взрывается, вспоминая, как этот пастор тянул руки к киске Юнги, но силой заставляет себя не мстить дедуле. Пусть живёт, так и быть. Недолго.

***

Фанмит начинается с того, что его планируют отменить. Чонгук едва сдерживает негодующий вскрик, когда менеджер предупреждает их о том, что начало откладывается еще на сорок минут, и если технику не починят, то надо будет переносить встречу. — Блин, — больше всех расстраивается Чимин, обиженно надувший пухлые губки, — мы так давно не проводили фанмитов и тут такое, — он недовольно хнычет и лезет к Хосоку обниматься, — может, всё всё-таки наладится? Чонгук уже лично готов идти к стаффу и выяснять, кто там такой еблан криворукий, что лишает его удовольствия выебать Юнги при арми, но сдерживается, прижимая ладонь к нетерпеливо подёргивающемуся бедру. Ему надо подумать о чём-то хорошем, прекрасном и вечном — взгляд невольно соскальзывает на Юнги. Его киска уже хорошенько поработала для успокоения нервов Чонгука, но, может быть, ещё раз? Два? — Гук-а, — Юнги явно замечает его нервные подёргивания, и расслабленно усмехается: — тоже соскучился по арми? — Ага, — Чонгук отзывается с преувеличенным энтузиазмом, поднимаясь с диванчика и сдерживаясь чтобы не начать метаться. Под кожей гудит негодование, возбуждение и ожидание. Он хрипло тянет: — У нас там запланировано много игр, мы давно так не развлекались. Лично у Чонгука запланированы кошачьи ушки, хвостик, на смену им комплект щеночка, и если совсем будет тоскливо — сексуального суккуба. Хотя всё это кажется Чонгуку мелким и несущественным, особенно после грехопадения монашки Мин, но общество арми должно его воодушевить. Он начинает расхаживать из стороны в сторону, чувствуя прожигающий взгляд Юнги. Взгляд совсем не похож на тот покорный и любимый, но он возбуждает не меньше: тяжелый, прижимающий к полу и поднимающий член словно по мановению волшебной руки. Чонгук старательно игнорирует его, но даже слишком увлекается, потому что упускает момент, когда Юнги мягко подходит, положив ладонь ему на плечо и негромко шепчет в ухо: — Ты всегда можешь выйти покурить. Игнорировать не получается. — Предлагаешь потрахаться? — Чонгук моментально проклинает свой нервный и бескостный язык и, чтобы не слышать прямой посыл нахуй от Юнги, останавливает время. Он с трудом опускается на стойку для визажистов и смотрит на ничего не выражающее лицо Юнги. — Блядство. Ебучее блядство. Чонгук громко выдыхает, зарываясь пальцами в волосы, и хмурится. Это та часть, которую он ненавидит в своей силе и в своей несдержанности. Подорвавшись, он вплотную подходит к замершему хёну и, нежно скользнув большими пальцами по его щекам, целомудренно целует сладкие губы. — Прости, крошка, — он хрипловато вздыхает, притягивая Юнги к себе в объятия и утыкаясь носом куда-то в макушку. Мин плавно обмякает, прижимается к нему, скользнув нежными ладонями по спине и успокаивающе поглаживая, и Чонгук некоторое время просто молчит, напитываясь энергией и спокойствием хёна, а потом неохотно признаётся. — Я не знаю, в последнее время я более нервный, чем обычно. Просто ты… Я всегда теряю рядом с тобой контроль, Юнги, и не важно… в чём. Он ласково целует Юнги в висок и, отстранившись, внимательно вглядывается в расслабленно полуприкрытые, послушные глаза. Чонгук ненавидит стирать Юнги память. Это даже хуже, чем вытаскивать Чимина с Тэ из клуба в четыре часа утра — ещё не пять, чтобы они хотя бы немного угомонились, и не три, чтобы были хотя бы на грамм адекватными. И то, и то — сплошное хождение по мукам. Макне действует максимально осторожно, затирая лишь последние несколько мгновений, и извиняясь, ласково чмокает губы Юнги напоследок, прежде чем отстраниться. Недовольно рыкнув, он делает плавный шаг назад и восстанавливает ход времени, лаконично негромко отзываясь: — Нет, хён, спасибо. Я ведь говорил, что не курю. — Как хочешь, малой, — Юнги поддерживающе похлопывает его ладонью по спине и звучит чуть мягче, чем обычно: — Не беспокойся. Никуда арми от тебя не денутся, даже если не будет этого хренового фанмита. «Зато денется твоя сладкая попка» — грустно думает Чонгук и, вздохнув, уныло соглашается: — Ты прав, хён. Это даже немного сбивает сексуальное и нервное напряжение, что расстраивает Чонгука просто невероятно. День должен был быть полон разврата, секса и наполненной кремом попки Мин Юнги, а не вот этого вот всего. — О, Чонгукки, ты злишься, да? — Чимин слегка ехидно хихикает, прикрыв рот ладошкой. — Злой малыш готов убивать? Могу одолжить тебе пилочку. — Зачем пилочку, — в разговор влезает и дерзко усмехающийся Тэхён, подкидываяющий в руке мячик для тренировки рук. Он звучит совсем медово: — можно плюшевый меч в тон кроличьим ушкам, которые приготовили стафф. Мстительно прищурившись, Чонгук останавливает время. Он задумчиво обходит нарывающихся виминов, решая, как ему хочется наказать этих двоих. Они никогда не будут знать, но сам факт, что они плакали от неудовлетворённости, безумно тешит. Ухмыльнувшись, Чонгук раздевает их взмахом руки и заставляет тесно и сладко прижаться друг к другу. Насвистывая себе под нос, он связывает двух крошек, особенное внимание уделив тому, чтобы их небольшие члены запретно и дразняще тёрлись друг о друга. — Иногда мне так жаль, что вы не можете быть настолько же послушными, насколько бываете у меня в руках, но потом, — Чонгук достаёт свою безразмерную сумку, в которой обычно прячет всё для игр и слегка больше, и звучно вжикает молнией, мстительно ухмыльнувшись: — Потом вы творите что-то настолько выбешивающее, что я только радуюсь своему дару. Чонгук находит не слишком большие, но довольно интенсивные игрушки и, легко подготовив хорошенькие попки умелыми пальцами сразу двух рук, вставляет их, включая нарастающий режим. Захныкавшие Тэхён и Чимин моментально начинают дрожать, пытаться выпутаться, но лишь сильнее притираются друг к другу, отчаянно ёрзая и вжимаясь. — А теперь надо подготовить котёнка, правда? — Чонгук ненадолго зависает, раздумывая, а затем всё же решает достать пробку с хвостиком, ушки и миленький набор чирлидерши с юбочкой. Он ласково подзывает Юнги: — Иди ко мне, маленький. Юнги подходит к нему без возражения, послушно раздеваясь и сразу же поворачиваясь, чтобы подставить красивую попку для хвостика. Чонгук долго выбирал, но остановился именно на том, что за счёт плотного прорезиненного стержня выглядел вздёрнутым, как у течной кошечки. Чонгук неторопливо вводит пробку, нежно поглаживая упругие половинки, натягивает милые белые трусики со своими инициалами на попке и коротенькую юбочку чирлидерши. На стройные ножки он, едва не мурлыча, надевает высокие гетры и девчачьи туфельки с крупными застёжками, а на верх коротенький топ. Подготовив всё и ласково потрепав Юнги по попке, Чонгук оглядывается на других мемберов. Не будут же они просто скучать? Чонгук готовит каждого. Джин и Хосок, одетые как сладкий невинный ангелок и развратный суккуб, седлают крепкие бёдра полностью обнаженного Намджуна. Его толстый член соблазнительно покачивается, и две крошки плавно и красиво опускаются перед ним на колени, тут же начиная ласкать толстый ствол в два умелых нежных рта. — Малыш, — Чонгук с неохотой оторвав взгляд от творящегося непотребства, поглаживает Юнги по голове, ласково перебирая прядки, и чуть насмешливо говорит: — Мне кажется, ты тоже должен мне услужить. Мин поворачивается и — господи, Чонгук невыносимо сильно тает в этот момент — приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать его в щёку. Юнги соблазнительно скользит по груди Чонгука ладонью, ведя пальцами вниз, вдоль напрягшегося пресса, чтобы осторожно сжать член в пальцах сквозь белье. Он прижимается вплотную, покрывая чонгукову шею маленькими, но сладкими поцелуями, и не перестаёт размеренно двигать рукой, надрачивая толстый член. Чонгук запускает руку ему под юбку, расслабленно облокотившись о стойку визажиста, но не торопится жадно толкаться пальцами в сладкие дырки. Позволяя себе насладиться развратной фантазией, он щупает хорошенькую чирлидершу за попку, сминая и лапая, скользя самыми кончиками пальцев под край хлопковых трусиков с специальной дыркой для хвоста. Чонгук сжимает их перемычку, собирая пальцами, а затем слегка тянет наверх, заставляя чувствительно надавить и впиться в сладкую киску. Юнги у него в руках крупно дрожит и запускает ладонь в джинсы, расстёгивая ремень дрожащими пальцами. Чонгук едва слышно порыкивает, постепенно теряя терпение, и Юнги, чутко ощущающий даже мгновенное изменение его желаний, мягко отталкивается только чтобы встать прямо перед Чонгуком, повернувшись попкой и… Матерь. Божья. Юнги вовсе не снимает трусики: он задирает развратную юбочку посильнее и отводит край трусиков в сторону, обнажая розовую, заманчиво пульсирующую киску и туго растянутый вокруг пробки анус. И словно этого мало, Мин медленно, невыносимо соблазнительно нагибается, наглядно демонстрируя гибкость — конечно, Юнги не настолько пластичен, как совсем плавный и мягкий Чимин или бескостный Хосок, но он гибкий и ловкий, и легко сгибается почти пополам, дотягиваясь ладонями до пола и завлекательно виляя попкой. — Как же мне нравится, когда ты такой доступный и послушный, Юнги, — Чонгук с жадностью ощупывает задницу, оглаживая края туго обхватывающей пробку дырочки, — Как ещё ты готов обслужить меня? Чонгук шире разводит ноги, гадая, что сейчас будет делать Юнги: он научился чутко предугадывать его желания, вылавливая из вороха похоти самое основное, но сейчас в голове творится бардак. Чимин и Тэхён начинают грязно целоваться, постанывая и продолжая тереться друг о друга, а Хосок седлает намджунов член, сладко запрокидывая голову. В этой гримёрке творится что-то достойное отдельного порнофильма с сюжетом «оргии на вечеринке» и Чонгуку хочется уследить за всем, но и получить собственную разрядку. Юнги плавно опускается на его член, буквально заглатывая киской до самого основания, чем мгновенно привлекает внимание. Чонгук шипит от неожиданности. Он ожидал, что Юнги будет вылизывать его или же сосать, но прямо сразу? Его кошечка определённо привыкла к проникновению, может быть, даже стала немного зависима. Уже сегодня утром, когда все проспали сбор на фанмит и начали впопыхах собираться, Чонгук остановил время для естественных потребностей. И Юнги, который в этот момент лениво мылся, просто развернулся к нему и подставился, красиво выпячивая полную попку. Чонгуку никогда не нравился секс в душе, но ему нравится, как Юнги просто даёт, уже совершенно не нуждаясь в приказе. Вот и сейчас он, дрожа от чувствительного проникновения, опускается и поднимается, придерживая ягодицы, раскрывая вид на то, как его дырочка жарко заглатывает. С видом на всё остальное, что их окружает — это раскаляет желание Чонгука до предела. Ему нравится, когда Юнги обслуживает член, но не меньше ему нравится грубо вдалбливаться в ненасытную дырку. — Моей кошечке определённо нужна вязка, да? — Чонгук толкает Юнги на колени, но не даёт им столкнуться с полом, а подхватывает под поджавшийся животик и бедро, и плавно опускает, ставя раком. Он властно тянет: — Покажи мне, как высоко ты можешь задрать свой очаровательный хвостик. Юнги припадает грудью к полу, от чего хвост действительно словно вздёргивается вверх, и немного разводит бёдра, подставляя киску. Сладкая и манящая, она глотает его член идеально. Чонгук невольно хрипловато стонет, вбиваясь в киску ритмично и быстро, с сочным влажным хлюпаньем. Юнги под ним красиво извивается, стонет, вскидывая попку повыше, и на каждое такое движение коротенькая юбочка сочно подлетает, обнажая красивые изгибы его тела. Чонгук невольно ловит её за край, чуть оттягивая, и хрипловато тянет: — Какая хорошенькая чирлидерша. Станцуешь для меня, крошка? Он не вкладывает в это какое-то желание, скорее имея в виду сладко прыгающую на его члене киску, но Юнги вдруг изгибается, плавно снимаясь с члена и вынуждая его сладко проехаться между сочных ягодиц, рядом с основанием хвостика, утыкаясь головкой прямо между красиво очерченными венериными ямочками. Чонгук открывает было рот, но давится словами, теряя дар речи. Мин изгибается чуть сильнее, удобно упираясь о пол локтями, и сочно встряхивает задницей, заставляя коротенькую юбочку подлететь. Он плавно двигает бёдрами, ритмично трясёт упругой попкой, потираясь о толстый член и дразнясь, а затем сводит колени и наклоняется вперед, ложась грудью на пол и высоко вскидывая бёдра. Красиво очерченная попка сочно подпрыгивает, а хвостик мягко мажет по красивым бёдрам, покачиваясь, пока Юнги выписывает ими фигурные восьмёрки. Чонгук только гулко сглатывает, тупо глядя на него широко распахнутыми чёрными глазами и, кажется, забывая дышать. Словно этого мало, Мин изящно изгибается, переворачиваясь на спину, упирается ножками, согнув их в коленях, и дразняще скользит ладонью от груди и до киски, под юбку. Не прекращая красиво изгибаться, и правда танцуя, он заманчиво разводит пальцами розовенькие складки и плавно начинает двигать бёдрами, словно бесстыдно объезжая член. Юнги соблазнительно прикусывает нижнюю губу, красиво откидывая голову, чтобы волосы разметались, и смотрит на Чонгука жарким, мутным взглядом. Всё остальное прекращает иметь значение, Чонгук даже бесконтрольно останавливает всех, кроме Юнги, примагничиваясь взглядом к тому, как тот изгибается. Сладкие бёдра дрожат от напряжения, а второй ладонью Юнги трогает пробку с хвостиком, играясь с ней и мелко трахая себя. — Так нравится чувствовать что-то внутри, да? — Чонгук нависает сверху, пристраиваясь членом к влажной киске — она буквально глотает его, пока Юнги откидывает голову и сладко, соблазнительно стонет. Чонгук рычит: — Тебе мало одного члена, мало одной игрушки, мало, да? Он толкается с каждым произнесённым словом, каждый раз слегка протаскивая Юнги вверх. Ему нравится, как он обучил свою крошку, нравится, как охотно Мин может принять член, подставить любую из дырок и даже больше: в реальности хён совершенно не любит танцевать. Но для Чонгука, для удовлетворения его потребности тут, Юнги будет танцевать, будет твёркать, трахать себя пальцами, позорно скулить и… — Как бы я хотел услышать, как ты просишь ещё, — Чонгук набирает темп, вжимаясь лицом в сладкий изгиб чужой шеи и хрипло сбивчиво дыша, — как ты требуешь взять тебя нормально, как ты ворчишь на грёбаные метки, которые я оставляю по всему телу, как ты совершенно реально хочешь со мной трахаться. Подхватив Юнги под упругую задницу, Чонгук рывком поднимает его и усаживает на стойку для визажистов, широко раздвигая стройные ноги. Он входит одним рывком, сразу до основания, возобновляя быстрый, немного жесткий темп, вытаскивает пробку и небрежно отбрасывает её куда-то в сторону, совершенно не глядя, как та отскакивает от пола и куда-то закатывается. Чонгук вставляет пальцы в растянутую попку, не сбиваясь, и плавно разводит фаланги — ему нравится чередовать анальный и вагинальный секс, и как только он спустит в сладкую киску, то примется за вторую нуждающуюся во внимании дырочку. В зеркале отражаются глупо застывшие, трахающиеся друг с другом мемберы, и Чонгука это злит. Ему вдруг не нравится, что они игнорируют то, как Юнги скулит на его члене, не нравится, что они не смотрят и не следят за каждым их движением. Повинуясь его не до конца сформулированному желанию, они расплетаются, а верёвка, связывающая плачущих от возбуждения Чимина и Тэхёна, просто опадает на пол. Вот теперь они смотрят. Их жадные до похоти, внимательные глаза следят, и у Чонгука скользит волна мурашек от загривка до копчика. — А когда я наполню тебя, Юнги, ты отсосёшь каждому из них, — Чонгук немного отстраняется и хватает Юнги за шею, прижимая его голову к зеркалу. Он звучит хрипло, сбивчиво и возбужденно: — и будешь сосать, пока я ебу тебя в задницу. Юнги невнятно стонет, закатывая глаза — его киска судорожно сжимается на члене, жадно выдаивая его, и Чонгук сбивчиво ругается, зарычав: — Тебя это возбуждает, маленькая шлюшка? Любишь сосать члены? Такая у тебя технология языка, а, хён? Мин с трудом фокусируется на нём абсолютно пьяным взглядом, а затем приоткрывает красивый рот, чтобы демонстративно показать влажный и розовый, длинный язык. Чонгук невольно сглатывает, чувствуя, как дёргается член, невнятно шипит: — Хочешь начать уже сейчас? Выбирай сам, котёнок. Он подхватывает несопротивляющегося хёна за талию и ставит перед собой, заставляя нагнуться и заводя руки за спину. Чонгук перехватывает их, как поводья, рывком вбиваясь в тугую киску, и с откровенным наслаждением смотрит, как Юнги сводит ножки, как анимешная тяночка, пытаясь удержаться. В этом положении его голова оказывается ровно на уровне паха, и Чонгук приглашающе ухмыляется, встряхивая головой. И к его удивлению, первым подходит… Чимин? Даже будучи под контролем, Чимин редко проявляет инициативу: чувствительный, податливый, дрожащий — он легко принимает, но очень с большим трудом берёт. Даже сейчас, когда Чимин вплетается дрожащими пухленькими пальчиками в растрепанные волосы Юнги, Тэ мягко прижимается к нему со спины, придерживая за талию и под попу. Как только Юнги открывает влажный рот, с лёгкостью до самого основания беря крохотный чиминов член, маленький Пак высоко всхлипывает и обмякает, беспомощно откидываясь Тэхёну на грудь. Ноги у него подгибаются сильнее, чем у сотрясающегося от силы чонгуковых толчков Мина. — Хён, да это даже отсосом назвать нельзя. Ты, считай, лижешь, — Чонгук издевательски ухмыляется, с удовольствием глядя как Чимин, маленькая стервочка, абсолютно рушится. Не вкладывая в свои слова приказ, он не ожидает, что крупно дрожащий Чимин вдруг слабо повернётся, вжимаясь в грудь Тэхёну, и дрожащей ладошкой отводит в сторону половинку восхитительно полной задницы, обнажая для Юнги свою дырочку. Чонгук невольно хрипло выдыхает: — Воувоувоу. Юнги не успевает даже облизать подставленную дырочку, потому что Чонгук в него толкается с такой силой, что буквально вжимает лицом между разведённых ягодиц. Киска жарко пульсирует в ответ, сжимаясь и бесстыдно выдавая то, насколько же Юнги нравится эта ситуация. — Нравится есть сладкие попки, хён? — Чонгук натягивает Юнги на себя, используя сцепленные в замок ладони, и ухмыляется: — Тогда покажи мне, как хорошо ты это умеешь. Скулящий Чимин совсем заваливается на Тэхёна, подставляясь под умелый язык Юнги. Тот лижет неторопливо, с наслаждением оглаживая края дырочки, а после толкается самым кончиком языка. Тэхён, чутко реагирующий, помогает: он оттягивает половинки в стороны, предоставляя Юнги больше простора для жадного рта и языка. Это выглядит возбуждающе. Чонгук даже невольно ускоряет толчки, жадно уставившись на то, как Юнги властно и уверенно трахает чиминову дырочку языком. Его рот открывается достаточно широко, чтобы втянуть в себя гладкие края, а гибкий язык, наверное, проникает невероятно глубоко. Чонгуку никогда не отлизывали, он не подпускал к своей заднице даже Юнги, но наблюдая, как Чимин разрушается под уверенными ласками хёна… мысль мелькает, но тут же исчезает, потому что Юнги на его члене сжимается часто и интенсивно. — Ох, сладкая кошечка кончила на моём члене, даже не дожидаясь, когда её наполнят кремом? — Чонгук натягивает Юнги чуть грубее и откровенно наслаждается его крупной дрожью. Он перехватывает его запястья одной рукой и плавно скользит ладонью по красиво изогнувшейся спине, мурлыча: — Ты же понимаешь, что я не дам тебе слезть с меня? — он толкается медленно и сильно, любуясь тем, как по сочным бёдрам стекает вязкая смазка, — не тогда, когда ты так хорошо меня обслуживаешь. Юнги высоко всхлипывает, но даже не пытается отстраниться, наоборот, он насаживается до самого конца и покачивает бёдрами, продолжая вылизывать Чимина. Тому, впрочем, много не надо, потому что он сладко извивается в руках Тэхёна, кончая. — Боже, Чимин, — Чонгук широко издевательски скалится, почти сюсюкая: — тебе настолько мало надо, чтобы кончить? И после такого мне нельзя стыдиться, что мы из одного города? Разнеженный, заласканный Чимин даже не реагирует на его яд: его ласково подхватывает под спинку и под коленки Намджун, осторожно укладывая на диван, а ко рту Юнги подставляет член Тэхён. Он двигается немного неловко, но куда увереннее, чем Чимини: обхватывает лицо Мина изящными ладонями и осторожно насаживает услужливый рот на член, начиная мелко толкаться. У Тэ больше, чем у Чимина — член у него ровный и хорошенький, до очаровательного толстенький, с круглой налитой головкой, но в движениях нет и капли резкости. Даже имея в своих руках абсолютную власть, Тэхён сладко кусает кончики изящных пальцев, красиво заламывая чёрные бровки, и позволяет хёну самому с этим справиться. Юнги двигает головой плавно и умело, в одном темпе с тем, как Чонгук толкается внутрь него: научившись брать глубоко в горло длинный и толстый член макне, Мин явно не испытывает каких-либо проблем с тем, чтобы взять у виминов по самое основание. Чонгук невольно ухмыляется на мысль о том, где кончается вся дерзость двух капризных красивых штучек. Юнги тем временем явно входит во вкус: от силы столкновения крепких бёдер Чонгука с кругленькой попкой он каждый раз слегка проезжается вперёд и этого более чем достаточно, чтобы взять у Тэ, а потом Чонгук тянет его за талию на себя и всё снова повторяется. Увлёкшись, Чонгук не сразу замечает, как к ним подходит Хосок: вспомнив про свою давнюю фантазию, Чонгук мстительно прищуривается, слегка раскачивая лодку несчастной любви. Глаза у Хосока наполняются слезами, когда он, не решаясь отвести взгляд, смотрит, как любовь всей его жизни дерут в обе дырки его же друзья. — Разве ты не хочешь поучаствовать, Хоби-хён? Помоги ему, ну же, — Чонгук ухмыляется, насмешливо глядя, как Хосок тянется к лицу Юнги дрожащими ладошками, чтобы осторожно подобрать разметанные волосы, придерживая их, чтобы не помешались, пока Мин сладко сосёт член. Чонгук любит Хосока, правда любит: конечно, в настоящей жизни он (наверное) не разбил бы ему сердце так жестоко, но в своей реальности… Ревнивой, скрытой части Чонгука хочется открыто заявить, что хён, его сладкая попка, его острый язычок и обманчиво сладкая мордашка, полностью принадлежат ему. — Может, ты хочешь занять моё место? — Чонгук лениво выскальзывает из недовольно заскулившего Юнги и потирается толстой головкой о влажную киску, то скользя выше и задевая податливо раскрывающийся навстречу анус, то ниже, проникая внутрь дразнящим движением. — Смотри, как этой кошечке не хватает внутри члена, она совершенно жадна до проникновений. Хосок, замерев, завороженно смотрит на дрожащие бёдра Юнги, на то, как по их мягкой внутренней стороне стекает густая смазка, но, покраснев, отворачивается. Чонгук чувствует злое удовлетворение и с шумным, влажным толчком наполняет Юнги до основания, начиная трахать так, чтобы каждое движение звучало достаточно громко для хосоковых красных ушек. — Я же чувствую, что ты хочешь на моё место, Сокка, — Чонгук шлёпает Юнги по заднице, толкая вперёд, насаживая на член Тэхёна, и оттягивая назад, на свой. Он тянет низко и вальяжно: — Хочешь, чтобы Юнги под тобой плакал и просил ещё. Я знаю это, потому что видел, как ты дрочишь на те твиттерские истории, где Юнги послушная детка для твоего члена. Но вот в чём дело — он послушная детка для моего члена. Ревность, подпитываемая злостью, до того заводит Чонгука, что он начинает кончать, заполняя киску, но совершенно не желая покидать её горячей узости. Он толкается, чувствуя, как член скользит по смеси спермы и смазки, смотрит, как Юнги заглатывает член Тэхёна, работая ртом и языком, но больше всего к краю подводит то, что Хосок, отчаянно всхлипнув, медленно надрачивает себе, крепко зажмурив глаза. — Я знаю, что разрешу тебе, Сокка, — Чонгук толкается в последний раз, оставляя внутри последние капли, и неохотно выскальзывает, любуясь тем, как сочно выглядит минова киска, — ты можешь кончить вот сюда, тебе же хочется пометить Юнги, да? Я чувствую это в тебе. Хосок гулко сглатывает и нерешительно смотрит Юнги между ног. Сперма вытекает, капая на пол, а раскрасневшиеся края киски выглядят до того привлекательно, что Чонгук буквально чувствует готовность члена подняться как можно быстрее. Юнги красив везде, но тут… две растраханные славные дырочки так и просят их наполнить. Чонгук шлёпает по киске, наслаждаясь тем, как крупные капли разлетаются в разные стороны. Несколько попадают даже на вздрогнувшего Хосока. Чонгук шлёпает ещё раз. — Так что, Сокка, хочешь кончить на эту киску? Хочешь оказаться внутри? — Чонгук по-хозяйски пошлепывает Юнги, наслаждаясь тем, как сладко он ластится к прикосновению, подставляя киску. Он почти мурлычет, позволяя подрагивающему Чону подойти ближе, и нависает над ним сбоку, низко шепча на ухо: — Посмотри на него. Покорный, сладкий. Растраханный моим членом, переполненный моей спермой. Даже если ты всё-таки трахнешь его, он всё равно будет моим. И ни ты, ни твой крохотный член ничего не смогут с этим сделать. Тэ, невнятно застонав, кончает, наполняя рот довольно заурчавшего Юнги спермой — Мин только сладко довольно облизывается, сглатывая и щуря кошачьи глазки, а Намджун с Джином, повинуясь чонгуковскому желанию, подталкивают к ним поближе надёжный стол. — Давай, котёнок, — Чонгук поощрительно ведет двумя пальцами по пухлой киске, заставляя Юнги ахнуть и свести дрогнувшие колени. Послушно застонав, сладкая чирлидерша легко забирается на стол, разводя красивые стройные ноги и глядя прямо на Хосока вызывающим насмешливым взглядом. Чонгук ухмыляется, выдохнув Чону в ухо: — Давай, Хоби-хён. Не заставляй его ждать. Хосок шагает ему навстречу робко, почти застенчиво — он осторожно кладет подрагивающие ладони на бёдра Юнги, пристраиваясь к красивой киске, и медленно скользит внутрь. Он стонет невнятно и сбивчиво, жмурясь до слёз перед глазами — Чонгук знает, насколько сводящей с ума может быть тугость Юнги. Но Мин лишь откидывается на спину, разводя ножки пошире и кидая на Чонгука жаркий взгляд. Хоби двигается ритмично и хорошо, с силой толкаясь тренированными бёдрами — сказывается тело профессионального танцора, но вот… Как ни жаль, ему не хватает ни жёсткости, ни размера. Пока он почти плачет, глотая стоны, Юнги совершенно незаинтересованно разглядывает свои ноготки, слегка покачиваясь от силы толчков. Со стороны его спокойное скучающее лицо выглядит настолько горячо, что Чонгук невольно ругается себе под нос, а Хосок жалобно, до слёзок, скулит. — Сложно, да? — Чонгук насмешничает и шлёпает Хосока по попке, подгоняя его. — Сложно удовлетворить эту шлюшку, Сокка, — Хосок честно пытается двигаться быстрее, размашистее и жестче, но у него словно нет сил… действовать грубо. Чонгук сминает его сладкую попку, проталкивая в растянутую дырочку сразу два пальца и мурлыча: — Может быть, это поможет тебе действовать иначе? Смотри-ка, Юнги совсем скучает. Юнги и правда лениво скользит ладонью между ног и пока что не слишком охотно, но массирует клитор, словно ему не хватает чуть-чуть для того, чтобы кончить. Чонгук знает, что Юнги не кончит, даже если Хосок переплюнет самого себя — его киска привыкла к определенному размеру и темпу. Темпу Чон Чонгука. — Может быть, выебать тебя, Хоби? — Чонгук неторопливо массирует простату Хосоку, наслаждаясь тем, как от ласки тот разрушается и совершенно не может трахать Юнги нормально. — Чтобы показать, как надо удовлетворять? Чонгук лениво поглаживает свой член, но решает, что нет, не в этот раз. У него тоже есть предпочтения, и это предпочтение сейчас будет до отказа накачано спермой. После Хосока, который уже содрогается в оргазме, эту дырочку будет обслуживать Намджун. Вот ему Чонгук может доверять. Он невольно вспоминает как, играясь, заставил Джуна и Юнги разыграть жаркую сценку ревнивого секса прямо на столе в гостиной: мощные литые бёдра вбивались в дрожащие белоснежные, оставляя яркие следы от шлепков и синяки от жёстких пальцев. Чонгук тогда, к собственному удивлению, кончил без рук, только от вида того, как Юнги скулил и дрожал, подставляя обе дырочки под лидерских размеров член. — Следующий, — Чонгук легко отталкивает кончившего, жалко расплакавшегося от удовольствия и унижения Хосока, и заманчиво приподнимает бровь, глядя на Намджуна, — обработай эту малышку как следует, хён, а то она, кажется, совсем заскучала. Довольно рыкнувший Намджун подхватывает нетерпеливо захныкавшего от предвкушения Юнги под хорошенькие коленки и сразу рывком натягивает на себя, вбиваясь на всю длину. Обычно он предпочитает начать с задницы, но в этот раз сладкая, ещё нетронутая попка будет доступна только для Чонгука, а вот киска… её надо разрушить и наполнить до отказа. Намджун трахает жестко. Достаточно во вкусе Юнги, чтобы тот выгнулся, откинул руки назад и зацепился за край стола, не позволяя себя скинуть с него и едва не повизгивая сладко от восторга. Казалось бы, прочный стол, но он начинает несчастно скрипеть под интенсивными толчками, а ножки — ездить по полу. — Вот так, Хоби, — Чонгук, зло улыбнувшись, хватает Хосока за волосы и подтаскивает к выражающему лишь чистое удовольствие лицу Юнги, — вот так надо трахать его, чтобы он мог только беспомощно стонать, понятно? Хосок в его грубой хватке дрожит, плачет, но совсем очевидно заводится, униженно всхлипывая — Чонгук невольно ухмыляется, впервые видя кого-то настолько сильно возбуждающегося от унижения. Ухмыльнувшись, он отталкивает его в сторону Намджуна, хрипло бросив: — Да ты перед Юнги ползать на коленях должен и ноги целовать за то, что он позволил тебе войти в свою киску твоим жалким членом. Давай, Сокка, благодари его. Хосок всхлипывает — глаза у него чуть припухшие, щеки, уши и нос очаровательно раскрасневшийся — такой, разрушенный, униженный, возбужденный, он Чонгуку нравится. Ухмыляющийся Намджун слегка замедляет свой бешеный темп и чуть надавливает на левое бедро Юнги — удобно устроившаяся на его широком плече стройная ножка от этого невольно сползает на предплечье. Дрожащий, поджимающий раскрасневшиеся губы Хосок пользуется этим, чтобы осторожно расстегнуть туфельку, снять с Юнги гетры и сжать в двух ладошках красиво изогнутую стопу, униженно прижимаясь к её внешней стороне поцелуем. Чонгук невольно пошло присвистывает — он не ожидал этого, но… Стоит признаться, выглядит это чертовски горячо, даже оглянувшийся Намджун невольно хрипло выдыхает. Но Юнги, кажется, совсем не хочется отвлекаться от долбящего его члена — он закатывает глаза невероятно красивым, высокомерным жестом, и небрежно давит ножкой Хосоку на лоб, мягко отпихивая от себя. А затем возвращает её обратно на широкое плечо Намджуна, призывно поёрзав, и умоляюще застонав. Намджун смеется — хрипло, низко невыносимо самодовольно, бросив на окончательно разбитого Хосока насмешливый взгляд — и начинает двигаться ещё жестче, чем раньше, вынуждая Юнги громко и сладко стонать от удовольствия. — Кажется, твою благодарность отвергли, — Чонгук откровенно глумится, наблюдая, как осевший Хосок пытается встать, но из-за расстройства и недавнего оргазма его ноги только подкашиваются, и он слабо оседает на пол, хныча. — Как и твоё разбитое сердечко, да? Я видел, как ты пытался признаться Юнги в любви, но получил только дружеское похлопывание по плечу. Радуйся, что ты пробуешь его киску в моей реальности. Под конец Чонгук рычит, не в силах сдерживаться. Он злится на то, что Хосоку хватило смелости признаться, но радуется, потому что Юнги его отверг. Хотя именно из-за этого сам Чонгук боится даже подойти к Юнги со словами: «я люблю тебя, но не как хёна». С силой заставив грустные мысли отойти на второй план, Чонгук впивается взглядом в то, как тяжело и часто вздымается грудь Юнги, как он скребёт пальцами по столу, оставляя длинные отметины ногтями, как его бёдра подмахивают мощным толчкам Намджуна. Выдержке Намджуна можно петь серенады, так что Чонгук немного подталкивает его к финалу, не готовый несколько часов смотреть, как долбят его хёна, как он изгибается и высоко довольно стонет, кончая у лидера на члене. Не сегодня. Сегодня он хочет, чтобы Юнги выебали все, кто может, чтобы сделали его влажным и податливым, а потом… потом Чонгук воспользуется его попкой. — Давай же, — Чонгук сжимает свой член, любуясь тем, как Юнги всё же кончает, выгибаясь дугой от последнего толчка Намджуна. Сперма вытекает почти сразу, не справляясь с переполненной киской. Чонгук даже не злится — он знает, что Ким Намджун чертовски хорош в том, чтобы доводить сладких крошек до оргазма, но удерживает его внутри Юнги, когда касается кончиками пальцев влажных краёв. Он звучит ласково: — Тебе невероятно идёт быть таким, Юнги. Если бы Хайб хотел устроить фотосессию «18+» и спрашивал, какие мы можем предложить идеи, я бы предложил показать всем твою киску, истекающую спермой. Юнги в ответ чудесно сладко дрожит и Чонгук надеется, что это от того, насколько же заманчивой эта мысль ему кажется. Последним к растраханной киске пристраивается Джин. Член у того тонкий, но довольно длинный, немного изогнутый на конце. Иногда Чонгуку нравится смотреть, как единственный, кто старше Юнги, толкается в его узкую щёлочку. Джин ласковый. В другой игре он бы обязательно опустил лицо между сладких бёдер и сначала вылизал бы всё, наслаждаясь и сладко поскуливая в благодарность за угощение. — Давай, хён, — Чонгук засовывает в Джина пальцы, нежно трахая его в такт размеренным толчкам. — Я знаю, что тебе по нраву другое, но сделай для меня небольшое одолжение, будь добр, и трахни Юнги как следует. Прошу тебя. Джин сладко стонет, наваливаясь на Юнги сверху и красиво изгибаясь в спине — линия его бёдер не такая округлая, как у того же Чимина, но всё ещё восхитительно заманчивая. И сначала Чонгук ещё думает о том, что хочет дождаться, но… В конце-концов, кончил же Юнги у Намджуна на члене, верно? Пусть сразу два старших хёна поработают для него попками сегодня. Чонгук подходит сзади, властно сжимая талию Джина — хён только изгибается, восхитительно податливый и послушный, и чуть разводит ножки. Дырка у него уже хорошо разработанная, мокрая и возбужденная: они с Хосоком всласть успели попрыгать у Намджуна на толстом члене, пока Чонгуку не захотелось их присутствия. Краем глаза макне замечает, что Джун подходит всё ещё сидящему на полу, шмыгающему носом Хосоку, чтобы мягко подхватить его за талию, поднимая на ноги, и ласково прижать к себе, поглаживая по попке. Даже сейчас, под чужим контролем, не имея своего голоса, Намджун всё равно оставался Намджуном. Чонгук невольно улыбается, когда Хосок тычется мордашкой ему в шею, забавно сопя и расслабляясь, и перестаёт отвлекаться: хён под ним тугой, сладкий, и восхитительно стонущий на каждый толчок. Ему нравится мысль, что сейчас сразу два старших хёна скулят, податливо раскинувшись под ним — Джин выглядит сладким, особенно потерянным, когда вокруг его члена сжимается невыносимо тугая, даже несмотря на хорошенько выдолбившие её члены, киска, а сзади ритмично двигается толстый и твердый ствол. Макне надавливает ему на плечо, заставляя прижаться грудью к груди Юнги — Мин, с лёгкой чонгуковской руки привыкший и пристрастившийся к поцелуями, тянется к Джину, сладко застонав. Сейчас, с мягким, податливым Джином, Юнги доминирует, даже будучи хорошенько вытраханным. Они сладко целуются, потираясь влажными языками, кусают губки друг другу, и совсем не кажутся собранными старшими хёнами. Чонгуку, следует признать, отчасти это невыносимо раздувает эго. Он трахает Джина быстро и ритмично, задавая темп для Юнги. Звуки стонов от двух самых старших хёнов приятно ласкают уши, в то время как тугая попка мягко сжимает его член. Чонгук, наконец-то, чувствует удовлетворение от сегодняшнего дня. Даже если фанмит накроется, у него останутся воспоминания об этом невыносимо грешном времени в гримёрке. И, может быть, он однажды это повторит. Например, перед Грэмми. Вышколенные, в приталенных костюмах, с идеальным макияжем и прическами — они все, каждый, будут разрушаться на его члене, стонать и подставляться. Джин замирает между ними, задрожав и захныкав. Он совершенно не умеет кончать тихо: вбиваясь по инерции, насаживаясь в этот же момент на член, он стонет всё громче и громче. Высокие ноты, достойные концертов, достойные любования и восхищения. Только за одно это Чонгук любит потрахивать Джина время от времени. Конечно, с влажной, доступной киской Юнги ему не сравниться, но порой, когда хочется разнообразия, Чонгук заглядывает и к нему. — Вот так, Джин-хён, — Чонгук мягко целует его плечи, прикусывает края лопаток и оглаживает изящную талию, — давай, сладкий, ты тоже прелестная детка, лучшая детка для моего члена. Покажи, как умело ты кончаешь, наполни Юнги, тебе же нравится, да? Всхлипывая, едва не плача, Джин делает всё так, как ему приказано. Спермы уже так много, что она пачкает не только белоснежные бёдра, но и край стола с полом. Чонгук ловит себя на странной мысли, но решает, что заставлять Хосока слизывать сперму с пола — это уже немного перебор, бедный хён и так уже довольно от него натерпелся. Достаточно и того, что Джин, кончив, падает на колени и утыкается лицом между ног застонавшего Юнги, зарываясь в киску и собирая языком как можно больше белёсой смеси. — Как тебе это нравится, да? — Чонгук поглаживает Джина по волосам, поощряя и ласково мурлыкая. Он невольно усмехается: — Ладно, я всё равно не буду больше трогать эту девочку, так что ты можешь полакомиться. Джин работает язычком усердно. Перепачканный, он подтягивает к себе Юнги за бёдра, вжимаясь как можно глубже, и уверенно вылизывает киску. Вид того, как откровенно оба хёна наслаждаются куни, невыносимо возбуждает, и Чонгук даёт им ещё минуту, может, две, прежде, чем оттолкнуть Джина и с протяжным стоном наполнить ожидающую его член попку Юнги. — Ты можешь залезть на стол, Джин, — Чонгук толкается в задницу Юнги, плавно выбивая протяжные сладкие стоны, и милостиво тянет, — и продолжить то что начал. Кто знает, может, наша кошечка будет достаточно любезна и вылижет тебя в благодарность? Джин слабо дрожит, заскулив, когда осторожно забирается на стол, и Чонгук на всякий случай слегка его укрепляет от греха подальше. Хён перекидывает изящную ногу через грудь Юнги и красиво изгибается — Мин скользит ладонями по его бёдрам, тянет на себя за попку и с сладкими стонами начинает лизать. Ким всхлипывает сладко и тоненько, и опускается, загипнотизировано глядя на то, как член Чонгука ритмично двигается в сладкой дырочке. С этого ракурса вылизывать киску немного неудобно, так что Чонгук располагает красивые ножки у себя на плечах, вынуждая Юнги чуть приподнять бёдра — Джин благодарно мурлычет и склоняет голову между подрагивающих бёдер, чтобы сладко подразнить языком пульсирующий клитор. Попка Юнги сжимается вокруг Чонгука невероятно туго, а сам хён сбивчиво и невнятно стонет в чужую дырочку, заставляя задрожать и Джина. Чонгука слегка пьянит от возбуждения от одного только вида того, как хёны лижут друг другу, как две послушные шлюшечки. Раньше он ловил вайб двух сладких подружек-лесбиянок только от виминов, но эти двое… Чонгук невольно думает о том, что это было бы невыносимо кинково. И всё же ему хочется слегка подразниться — прекрасно зная об одном маленьком уязвимом месте Юнги, Чонгук нарочно опускает ладонь, грубовато сжимая её на красивом бедре и безжалостно надавливая на внутреннюю сторону у самого основания большим пальцем. Он помнит, как в первый раз сделал это, трахая Юнги раком: хён мокро кончил на его члене и упал бы, не успей Чонгук подхватить его в последний момент — у него просто и незатейливо подогнулись ножки. Вот сейчас он почти всхлипывает Джину в попку и сжимает свои ладони на его бедрах туже. Джин от этого невольно поднимает голову, сладко высоко застонав и высунув язычок — Чонгуку от этого в голову приходит невыносимо развратная идея, и он слегка надавливает хёну на макушку, вынуждая упереться подбородком Юнги в лобок. Он надавливает большим пальцем на сладкий ротик, заставляя приоткрыть его, неохотно выходит, и длинно, с оттяжкой толкается сразу в восхитительно узкое податливое горло. А затем выходит, чтобы снова толкнуться в тугую попку. — Невероятно, — Чонгук ошалело качает головой и повторяет: выскальзывает из попки, наполняя горло до отказа, и следом возвращается в пульсирующую дырочку, — блядство. Просто грёбаный грех, на что вы согласны для меня. Чонгук надавливает на голову Джина, возвращая его испачканное лицо во влажную киску, и начинает быстро и интенсивно трахать сладко скулящего Юнги. Он хочет, чертовски хочет заставить хёна кончить попкой, и заставить Джина захлебнуться тем, как много влаги выйдет наружу. Одна мысль о том, что Юнги кончит кому-то на лицо, подталкивает двигаться быстрее, до предела натягивая узкую дырку на член. Чонгуку много не надо, но он немного растягивает удовольствие, любуясь тем как два сладких хёна трутся друг о друга. Джин елозит попкой по лицу Юнги, в то время как сам же вжимается в киску, всасывая в рот грешные раскрасневшиеся губки. Чонгук, отчасти, случайно, отчасти, специально, выскальзывает из задницы Юнги и толкается обратно в широко распахнувшийся сладкий рот. Горло туго сжимается на головке и это почти заставляет Чонгука кончить. Он торопливо возвращается обратно, желая наполнить кремом не горло Джина, а Юнги. Несколько быстрых мощных толчков, и он чувствует, как сперма выстреливает, опустошая яйца, снимая скопившееся напряжение в члене и заполняя Юнги. Белёсая жидкость густыми каплями вытекает из ануса, окропляя собой и так мокрый пол, а Юнги скулит и кончает, окончательно пачкая сладкую мордашку хнычущего Джина в своей смазке. Чонгуку нравится играть со спермой в попке, и он не даёт Джину прибраться и тут, а проталкивает два пальца внутрь, разводя фаланги и наслаждаясь чувствительным поскуливанием. — Немного терпения, хёны, — Чонгук вынимает испачканные пальцы и вот их уже даёт облизать Джину. Он развратно ухмыляется: — Я хочу тебя покормить. Не вся сперма попадает Джину в рот, но большая часть всё же пачкает его губы и рот, наполняя ненасытный животик. Чонгук широко и ошалело улыбается, покачивая головой в ответ на этот разврат и поощрительно треплет хёна по сладкой щечке. Он чувствует нереальное удовлетворение от всего, что тут случилось, и поражается тому, как ему много надо для того, чтобы устать и не испытывать ежесекундную потребность в сексе. Прибравшись взмахом руки, Чонгук тщательно проверяет, что ничего не забыл в этот раз. Он достаёт даже закатившуюся пробку с хвостом, думая, какую бы панику тут все подняли, найдя после BTS в гримёрке развратную вещицу. Заголовки статей было бы интересно почитать, но Чонгук решительно прячет игрушку, как и все остальные. Может, как-нибудь потом. Пока он отвлекается, Джин успевает слабо сползти с Юнги и лечь с ним рядом, прижавшись. Они жмутся друг к другу, обвиваются, как два сладких котёнка с плейбоевской обложки, и Чонгук невольно поддается их провокации, потянувшись за своим телефоном. Словно почувствовав камеру, хорошенькие нимфочки красиво изгибаются, качая бёдрами и ластясь друг к другу. Лукаво улыбающийся Юнги утягивает Джина в глубокий сладкий поцелуй и сам сладко стонет, когда Джин жмётся к нему ближе и дразняще поглаживает натруженную киску. Чонгук невольно толкается языком за щеку, оглаживая взглядом завлекательные изгибы их тел: хёны негромко смеются, а затем вдруг оба переворачиваются, красиво изгибаясь и приподнимая сочные полные попки. Они мило поджимают ножки, словно и дразнясь, и пытаясь спрятаться одновременно. Чонгук фотографирует их до тех пор, пока не чувствует внутри сладкое удовлетворение, а затем подходит и оставляет тяжелые шлепки сразу на двух попках, вынуждая хёнов вздрогнуть и пискнуть. — Давайте, крошки. Пора приводить себя в порядок, — он невольно усмехается, когда они послушно сползают со стола и с готовностью ловит обоих в свои объятия. Хёны нежно жмутся к нему с обеих сторон, лишь сильнее ластясь к тут же крепко сжавшим попки большим ладоням. Чонгук гладит их, нежно пощипывает и самодовольно тянет: — Как мне повезло быть макне. Старшие хёны так хорошо заботятся обо мне, правда, котятки? Он невольно смеется, сначала целуя Юнги в мягкую, чуть раскрасневшуюся щёчку, а затем Джина в капризно надутые губки. Чон невольно ухмыляется, когда вспоминает о том, что Джин с Намджуном никак не могут сойтись, потому что боятся признаться. Напоследок нежно шлёпнув хорошенькую попку, Чонгук осторожно подпихивает Джина к Намджуну и с удовольствием наблюдает за тем, как старшего хёна сразу же властно сгребают в объятиях, глубоко и влажно целуя. Всё так, как и должно быть. Младшие трахают сладких старших. Удовлетворённо кивнув, Чонгук неохотно возвращает всем их прежний вид и занимает место у зеркала. Он хмурится, вспоминая, что там ему говорили Чимин и Тэхён, но, честно, после секса ему уже совершенно не хочется злиться и сыпать колкостями в ответ. Его взгляд падает на Хосока и, разморозив время, Чонгук тянется к нему, надувшись. — Что, Гукка, обижают тебя, да? — Хосок приветливо улыбается и раскрывает объятья, вдоволь тиская макнэ. — Забей на этих стервочек, они не стоят и кончика твоего пальца. Чимин с Тэхёном начинают показательно возмущаться, но все больше смеются, чем воспринимают их всерьёз. Юнги же вообще утыкается в телефон, не обращая ни на кого внимания. Чонгуку вдруг становится стыдно за всё то, что он делал с Хосоком и, не зная, как компенсировать, он подхватывает пискнувшего хёна за талию, поднимая и начиная кружить. — Воу! Чонгукки! Отпусти меня, несносный ребёнок, — смеющийся Хосок мягко бьёт его по плечам, но совершенно не сопротивляется, — боже, Чонгукки, ты прелесть, но меня сейчас затошнит. — Прости-прости, Хосок-хён, — Чонгук опускает его на землю и, на мгновение остановив время, целует в лоб, прежде, чем вернуть реальность на место. Он звучит виновато: — Я не должен был. — Боже, — Хосок сладко солнечно смеётся, — ты так говоришь, словно сделал что-то ужасное, а не покружил меня в гримёрке. Уверен, что арми оценят это в бомбочке. Все активно включаются в обсуждение, и время пролетает незаметно, пока стафф не говорит им, что фанмит перенесён на завтра. Чонгук чувствует растекающееся по телу удовлетворение, ведь, несмотря ни на что, сегодня игра прошла удачно, а завтра… может быть, завтра он просто насладится временем с арми, а может быть, его потянет на что-то сверх. Сейчас всё, что Чонгуку хочется — это свернуться калачиком на постели под боком у Юнги.

***

Чонгук сходит с ума. Он любит проводить время с Юнги за общением о музыке, ему до умопомрачения нравится брать его везде, останавливая время. Но этого мало. Чем дальше Чонгук уходит в свои извращённые фантазии, чем податливее и похотливее становится Юнги, тем… тем меньше кажется, что это реальность. Юнги, Чонгук более чем уверен, уебал бы его за одну только мысль о том, чтобы, как сейчас, подставиться во время готовки. Розовый, с рюшечками, фартук на голое тело славно покачивается в такт толчков и лёгкому постукиванию каблучков на домашних туфельках, а сладкий рот Юнги открыт в не менее сладком стоне. Чонгук трахает его ритмично, но всё больше понимает, что на самом деле хён на такое не согласился бы. — Блядь, — Чонгук рычит и скользит ладонью к киске, играясь с клитором и продолжая вбиваться в подставленную дырку, — что же мне делать. Блядь. Настоящий Юнги в ответ на это выдал бы какую-нибудь мудрость в исключительно нецензурной форме или что-то одновременно заботливое, слегка ворчливое и возвращающее с небес на землю. Юнги, который кончает у него на члене, лишь тонко скулит, укладываясь грудью на кухонный стол и завлекательно приподнимая попку. Туго сжавшаяся дырочка легко доводит Чонгука до края, но… Вместо того чтобы уделить ей или попке ещё внимания, подразниться и поиграться, как обычно, Чонгук скользит по красивой спине Юнги ладонью и, вздохнув, выходит из сладкой киски. Он заправляет член в домашние штаны и грузно садится на кухонный стул напротив плиты. Юнги, уже предвкушающе сжавшийся и прогнувшийся в ожидании ласки, до очаровательного недоуменно на него оглядывается. Не дождавшись, Мин мягко разгибается, отталкиваясь от столешницы кончиками пальцев, и делает к Чонгуку несколько маленьких из-за звонко стучащих туфелек с розовыми помпонами шагов. Он забирается к нему на колени, не торопясь, вопреки обыкновению, седлать толстый член, и ласково, словно обеспокоено скользит ладонями по плечам. Чонгук обреченно утыкается лицом ему куда-то в плечо, крепко обхватив руками изящную талию, и обреченно стонет: — Я запутался, хён. Я, конечно, с самого начала понимал, что это какая-то этически нерешаемая проблема, но… Юнги ласково поглаживает его по голове, прижимая её к груди и перебирая мягкие пряди нежными пальцами. Чонгук невольно жмётся к нему крепче, невнятно бормоча: — Ты ведь не захочешь так прикасаться ко мне, не захочешь любить меня. И я знаю, как тупо говорить о любви, когда я пытаюсь утопить всё в сексе даже без твоего ёбаного согласия, я знаю, что это неправильно, но… Мне нужно так много тебя, что я не могу с этим справиться, хён. Он едва слышно вздыхает, слегка оттягивая пальцами мягкое кружево. — Тебе так идёт этот фартучек, хён. И эти туфельки, — Чонгук снова разжимает пальцы, не в силах не касаться Юнги даже мгновение. — Я знаю, что ты никогда не согласишься на что-то подобное. Но я не могу справиться с тем, что тебе это нравится, я… Я ведь никогда не заставляю тебя что-то чувствовать. Ты реагируешь по-настоящему, но только если лишить тебя себя же. Я просто… Хён, думаю даже Джуни-хён не разобрался бы с этой хуйнёй. Юнги, конечно же, не может ответить, но он всё равно отвечает. Действиями. Он наклоняется и легко целует, проводит кончиками пальцев по щекам, шее, опускается к груди, но, в противовес обыкновению, не лезет в штаны за членом, за добавкой. Юнги его словно… утешает? — Всё хорошо, Юнги, — Чонгук откликается на поцелуй мягко, совершенно не стремясь доминировать и подчинять, — я люблю тебя. Понимаю, что это нихуя не оправдание и не… не исправить, но и ты ведь никогда не узнаешь, что мы делали в этой реальности, да? Так что я могу говорить честно. И быть честным. И ты, вот такой ты, без этой всей брони, тоже честный. Чонгук скользит ладонями по тонкой талии, оглаживает бёдра, ягодицы и подчиняется ненавязчивым касаниям пальцев к члену. Юнги насаживается, но не торопится заниматься жестким и грубым сексом. Если бы Чонгук подбирал описания для того, что сейчас происходило между ними, он бы сказал, что они ближе всего подошли к тому, чтобы заниматься любовью. — Боже, ты правда невероятный, Юнги, — Чонгук покрывает поцелуями красивые плечи, грудь, возвращается к губам, не переставая судорожно шептать. — Не потому что твоя сладкая киска принимает меня идеально, и не из-за секса вообще, а просто. Ты невероятный. Твоя музыка, твои слова, то, как ты поддерживаешь и беспокоишься, как ты, ах. Юнги ускоряется, плавно водя красивыми бёдрами, приближая их обоих к разрядке, и это новый опыт для Чонгука. Обычно ему надо больше или грязнее, извращённее. Может быть, даже марафон на несколько часов, но сейчас, кончая, и чувствуя, как одновременно с ним кончает Юнги — это кажется достаточным. Удовлетворение обрушивается на Чонгука волнами, буквально сшибая с ног, и не сиди он на стуле — упал бы. — Если так происходит каждый раз между взаимно влюблёнными, тогда я понимаю, почему, — Чонгук, как в бреду шепчет, прикасаясь к ушку Юнги мягким поцелуем. Он не торопится снимать с себя хёна, желая растянуть это мгновение как можно дольше. — Может быть, я попробую сегодня. Признаться. Может быть. Чонгук чувствует ласковое касание к щеке и поднимает глаза. Юнги улыбается ему до того нежно, что в груди начинает щемить. — Я могу так много, хён, — Чон прерывисто вздыхает, сжимая восхитительно мягкие бёдра в руках чуть крепче, буквально притискивая его к себе — одна из лямок фартука соблазнительно соскальзывает с его плеча. — Я могу так много, но не могу узнать, что ты чувствуешь. Любишь ли ты меня. Злишься ли ты. Я даже думать об этом не могу, когда ты такой красивый только для меня. Он дрогнувшими пальцами гладит красивое плечо, осторожно поправляя лямку фартука, гладит мягкую, слегка разрумянившуюся после секса щёку Юнги, надавливает большим пальцем на пухлую нижнюю губу. Юнги смешливо щурит кошачьи глазки, улыбаясь самыми уголочками рта, и нежно вбирает подушечку чужого пальца между красиво очерченных губ. Мин не пытается влажно и развратно сосать его, как делает всегда, когда выпрашивает толстый член, просто играется. Он обхватывает ладонь Чонгука двумя своими, чуть сжимая, и нежно трется о её тыльную сторону щекой, оставляя несколько невесомых поцелуев. Чонгуку сладко от любви, которую он видит у хёна в глазах, и больно от того, что он не знает её природу. — Я хочу узнать, что ты чувствуешь, — Чонгук обхватывает его лицо ладонями, бережно поглаживая по щекам, и целует в лоб. — Хочу, чтобы ты был честен со мной в это мгновение. Я давно думал об этом, хён, знаешь. Вернуть тебя в сознание, когда я буду брать тебя, заставить плакать от удовольствия по настоящему. Но ты ведь не покажешь, даже если тебе будет совсем хорошо, если будешь думать, что кто-то узнает об этом. Пусть даже это буду я. Чонгук прерывисто тоскливо вздыхает и слегка недоуменно хмурится, когда Юнги вдруг мягко давит ему на запястья, опуская ладони себе на попку. Сначала ему кажется, что маленькой штучке хочется ещё, но Юнги не торопится порочно ёрзать и седлать член, нет — он совсем по-настоящему хитро сверкает глазами, а потом вдруг закрывает трепетнувшие ресницы, расслабляя лицо. Чонгук недоуменно моргает. Сначала он думает, что Юнги просит поцелуй — но он не надувает сладко губки, как делает всегда, когда хочет этого. Разве что… Чонгук чувствует, как его брови невольно приподнимаются от неожиданной догадки. — Ты думаешь, что мне стоит взять тебя во сне, маленький? Было ли это откликом на собственные мысли Чонгука, или же Юнги так ему подсказывает — однозначно решить невозможно. Но поцелуй, последовавший следом, словно подтверждает все вьющиеся в голове догадки. — Хорошо, хён, — Чонгук сладко целует его в ответ, сжимая дрогнувшие бёдра, — я тебя понял. Возвращать на Юнги его мешковатую одежду чертовски грустно — это просто преступление против прекрасного. Фартук не скрывает ни изящной талии, ни широкого размаха плеч, ни сочной, готовой на все попки и киски. В то время как шорты, не те понравившиеся Чонгуку облегающие, а обычные, и оверсайз футболка скрывают буквально всё. Не желая расставаться с полюбившимся образом до самого конца, Чонгук долго и с чувством целует Юнги, прежде чем ускользает в коридор, где он был до того, как остановил время, и возобновляет его. — Хён, ночи, — Чонгук заглядывает на кухню и видит зевающего Юнги, который лениво помешивает что-то на плите, переступая с ножки на ножку. — Не поздно готовить? — Это для Джина, — Юнги морщится, дёрнув правым плечом, и неохотно признаётся: — У него утром фотосессия, боюсь, что он проспит и не позавтракает. А ты сам знаешь, как он ноет, если голоден. Чонгук улыбается. Юнги может быть холодным и бессердечным снаружи, мягким и плюшевым в его мире, но в действительности он совмещает в себе обе эти черты. Просто для того, чтобы увидеть проявление обеих, к нему нужно действительно близко подобраться. — А ты чего не спишь? — Юнги, удовлетворённо кивнув, заканчивает то, что готовил, и посматривает в сторону кофе, но неохотно отказывается, делая глоток воды. Он звучит укоризненно: — Третий час, давно пора крепко спать. — В горле пересохло, — Чонгук пожимает плечами, желая сдержать стремительно расползшееся внутри смущение. «В паху зазудело» было бы правдивее, но Юнги знать об этом не надо. Он чуть хмурится: — Ты выглядишь плохо, хён, иди спи, не пей кофе. А Чонгук немного усилит его сон. И чтобы Юнги выспался, и чтобы… попробовать. Слова, сидящие на языке, почти готовы сорваться признанием, но они застревают в горле, когда Юнги подходит ближе и мягко треплет его распушившиеся волосы. — Не буду, — Чонгук уже невольно ждёт привычный поцелуй вслед за лаской, но Юнги оставляет на его лбу лёгкий безболезненный щелбан, пожурив: — И ты не пей ничего кроме воды. Спать, ребёнок. — Чтобы дети спали, их нужно целовать на ночь, — Чонгук игриво надувается, готовясь отшутиться на хёново ворчание, и изумлённо выдыхает, когда Юнги вдруг слегка тянет его на себя за воротник пижамы, чтобы заставить наклониться, и оставляет невесомый поцелуй на лбу. Макне чувствует, как его влюблённое сердце пропускает удар и вдруг начинает биться в несколько раз чаще, а Юнги лишь ухмыляется уголками губ, прищурившись, и беззлобно бросает: — Доволен, золотой ребёнок? Или тебе налить тёплого молока, чтобы лучше спалось? Накрывающая Чонгука лёгкая грусть буквально смывается — тело начинает слегка покалывать от смеси возбуждения, предвкушения и нетерпения. Хён поцеловал его. Пусть и в лоб, пусть и в шутку, но… Хён его поцеловал. Сам. Чонгуку хочется ликовать. — Тебя любой поцелуй заставляет так сильно светиться? — Юнги закатывает глаза, отворачиваясь, и Чонгуку хочется послушно закивать, замельтешить хвостиком и остаться у потрясных хёновых ножек послушным щенком. Он уже почти слышит свадебные колокола. — Спать пиздуй, отрок. — Спокойной ночи, хён! — Чонгук почти напевает, сдерживаясь, чтобы не начать пританцовывать, и все же насылает на Юнги усиленное чувство дремоты — хён сладко зевает, становясь совсем похожим на сладкого сонного котёночка и, шаркая мягкими пушистыми тапочками, ползет в свою сонную обитель. Чонгук, слегка размывая восприятия себя, следует за ним по пятам — несколько раз хён подозрительно оглядывается, невыносимо чуткий для чужого внимания и присутствия, но дремота берет над ним верх. Зайдя в спальню, он снимает мешковатые шорты, оставаясь в одной футболке и белье, и вот сейчас она, длинная, похожая на платье, заманчиво обрамляющая белоснежные бёдра, выглядит невыносимо соблазнительно. Чертовски сложно выдержать время, чтобы убедиться, что Юнги крепко спит. Но это вынужденная мера. Ему не хочется ставить мир на паузу, не хочется вновь влезать в сознание Юнги и… и менять его под себя. Чонгуку уже долгое время хочется понять, какой хён тут, когда его нежно или грубо берут. Конечно, сонный он всё равно будет меньше сопротивляться и менее чутко реагировать, чем в сознании, но это почти. Почти сбывшаяся мечта. — Юнги? — Чонгук шепчет, заползая на постель. Он с вожделением касается изящных белых ног, оглаживая их дрожащими пальцами. Это напоминает их первый раз, когда Чонгук только решился попробовать взять Юнги в остановленном времени. — Юнги, ты спишь? Юнги слабо ворочается, сладко причмокивая, но не просыпается. Его ресницы дрожат, а рот приоткрывается в размеренном спящем дыхании. Чонгук не торопится. Он прижимается поцелуем к коленке, проводит ладонью по бедру, проскальзывая под футболку. Дыхание ещё не меняется, но тело чувствительно вздрагивает в ответ. Чонгук чувствует себя совершенно помешавшимся и поехавшим, но решительно разводит ноги Юнги и скользит к краю белья. Это не то миленькое с бантиками, не кружевное, не стринги, не что-то извращённое, что так нравится Чонгуку. Обычные темные трусики-шортики, максимально простой фасон, близкий к мужскому, но сейчас, от осознания, что всё это происходит в реальности — Чонгук чувствует себя пьяным. Он стягивает их, осторожно и нежно, поглаживая коленки, чтобы не разбудить, хотя сон, укреплённый его способностями, достаточно крепкий, на грани двух миров. Сладкая любимая киска, прикрытая лишь футболкой, так и манит Чонгука, и он осторожно скользит по ней кончиками пальцев, шалея. Хочется… Чонгук ныряет головой под футболку и мягко целует низ живота, скользит щекой по лобку и игриво проводит языком по всей щели, замирая. Юнги не стонет, но его дыхание меняется, а ноги двигаются, не то в желании сжать голову Чонгука, не то в желании раздвинуться как можно шире. Он лижет ещё раз, смелее, ощущая на языке сладковатый вкус смазки и скользит ладонями выше, поднимая футболку так, чтобы видеть соски. Чонгуку хочется всего и сразу, но прежде всего — вылизать хёна, заставить его выгибаться и изнывать от отсутствия члена. Раскрыв рот, Чонгук мягко обхватывает губами клитор, посасывая его, а пальцами нежно массирует щелочку. Он не торопится с проникновением — лижет сладко и влажно, размеренно и медленно работая языком. Юнги не вплетается в его волосы дрожащими пальцами, не сводит сладко ножки, хныча, но он дышит глубоко, сонно и трепетно, а его маленькая киска пульсирует и сжимается под прикосновениями жаркого языка. Парадоксально, но этот Юнги кажется ещё более чувствительным, чем тот сладкий котёнок, к которому Чонгук привык. Чон чувствует что-то сродни восторгу — он знает это тело, и даже слишком хорошо, знает его реакции, знает чувствительные места. Юнги может контролировать себя, но… Даже когда он спит, его тело реагирует так сладко, так запретно, что Чонгуку хочется зарычать от возбуждения. Но вместо этого он слегка сжимает большими ладонями мягенькие бёдра, обхватывая их и почти что усаживая Юнги себе на лицо. Хён издает едва слышный сладкий звук — полувздох, полустон, невнятный и маленький, и слабо поворачивает голову. Его волосы разметались на подушке, ресницы чуть подрагивают, губки приоткрыты: с трудом сдерживаясь, Чонгук снижает темп, лижет медленно и длинно, вдоль всей киски, чтобы не разбудить хёна раньше времени. Как же он, чёрт возьми, любит делать Юнги куни. Мин чувствительно подрагивает на прикосновения его языка, но постепенно обмякает — на каждый влажный мазок его бёдра чуть вздрагивают, очаровательно сжимаясь вокруг чонгуковой головы, но дыхание ровное и спокойное. Чонгук пользуется этим, чтобы неохотно отстраниться, сладко облизнувшись, и приподняться. Он едва слышно выдыхает, слегка оттягивая домашние спортивки, чтобы обнажить подёргивающийся от нетерпения член: — Вернёшь мне должок, котёнок? Чонгук смотрит чёрными от возбуждения глазами, порочно пошлепывая Юнги головкой члена по сладко приоткрытым во сне губкам — Мин чуть морщит носик-кнопочку, словно от неожиданности, а потом его брови приподнимаются, и лицо разглаживается. Сладкие губки машинально смыкаются вокруг толстой головки и Юнги нежно начинает её посасывать сквозь сон, явно успокаиваясь от этого. Чонгук беззвучно стонет, прикрывая ладонью лицо. Он не планирует трахать Юнги в горло, но вид того, как мягкие губы обхватывают головку, а ловкий язык выскальзывает из уголка рта, оглаживая, невыносимо заводит. Чонгук упирается рукой о спинку кровати и мелко, совершенно не глубоко, толкается за щёку, дурея от вида того, как та выпирает. Любимый жест Юнги, чёрт бы его побрал. Теперь Чонгук всегда будет вспоминать об этом моменте. — Люблю тебя, — Чонгук вытаскивает член из рта и, придерживая ствол, водит по губам, почти одержимо шепча: — люблю тебя. Хоть так скажу это, хён. Люблю тебя. Юнги хмурится и протяжно мычит. Его ресницы дрожат, а глаза под веками быстро-быстро двигаются, и Чонгук боится, что он разбудил, но по всему выходит, что хён просто реагирует на сон. Юнги слабо шевелится и закидывает руки за голову, широко открывая рот. Он не стонет, но тяжелое дыхание звучит даже намного более возбуждающе. Чонгук осторожно снова опускается между разведённых ног и нежно оглаживает киску, вставляя один палец, второй, проверяя, насколько его хён готов. — Ты такой мокрый, — Чонгук свободно и медленно трахает его пальцами, любуясь тем, как белёсая смазка блестит в полутьме, — даже без… всего. Ты мокрый для меня, да? Чонгук нерешительно замирает. Он хочет, чертовски хочет войти и взять Юнги. Разведённые дрожащие бёдра, вздымающаяся грудь и нежно розовые ореолы сосков возбуждают до того сильно, что сводит яйца. И в тоже время Чонгук чувствует нерешительность. Ненужные сейчас мысли «правильно ли это?» шумят в голове, разбиваясь о то, как Юнги реагирует на пальцы в киске. Он выгибается, подмахивает и трётся о ладонь. Ему очевидно нравится и хочется больше, и раньше, в мире с остановленным временем Чонгук бы не задумываясь продолжил, но сейчас… — Ох… — Юнги сводит, как может, ноги, и слабо стонет, облизывая пересохшие губы. Его глаза всё ещё закрыты, а руками он держится за подушку, сладко елозя киской по пальцам Чонгука. Он словно готов кончить только от них, готов устроить в своей постели беспорядок, как и в чонгуковых мыслях. — Гукка… Блять. Чонгук замирает, ошеломлённый, оглушенный, глядя на Юнги широко распахнутыми глазами. Он только что..? Чонгук медленно опускается на кровать рядом с Юнги, обвивая красивую талию рукой и прижимая хёна к себе спинкой. Он наклоняется к самому ушку, скользя пальцами между дрожащих ног, массируя клитор и низко, едва слышно шепчет: — Хён? — Ах… — Юнги трепетно выдыхает, обмякая в его объятиях. От низкого шепота его киска сладко пульсирует, а ноги чуть сжимаются, мягко захватывая между собой умелую ладонь. Он невнятно бормочет сквозь сон, упираясь макушкой Чонгуку куда-то в плечо и невнятно мыча: — Опять этот… со-о-он… Чонгук буквально слышит звон, с которым исчезает вся его прежняя неуверенность. Юнги, чёрт возьми, течёт по нему. Течёт и видит сны, где его трогают, где властно лапают, заставляя мокро кончить на длинные умелые пальцы. — Хочешь член, маленькая штучка? — Чонгук влажно и медленно покрывает красивую шею поцелуями, с оглушающим восторгом чувствуя, как Юнги покрывается сладкими мурашками. — Трахнуть твою сладкую киску? — Ты такой, м-м-м, дерзкий… ребёнок, — Юнги дрожит всем телом, когда между его бёдрами длинно и влажно скользит толстый ствол, потираясь о пульсирующую киску и пачкаясь в её смазке. Он невнятно и невыносимо возбуждающе звучит: — Дай его хёну, Гукки… Ах, Чонгук, Гукки… Каждый звук его имени, срывающийся с грешных губ Юнги, его глубокий, бархатный и хриплый ото сна голос — от всего этого кровь отливает от мозга Чонгука окончательно. Он осторожно сжимает бёдра хёна, и медленно, мучительно медленно натягивает невыносимо тугую киску на свой член. — Ва-ах! Гукки, в-воу, ах! — Юнги невольно стонет, и его голос звучит чуть осознаннее, когда крошка-хен сладко сжимается на члене, явно постепенно просыпаясь. Он невнятно мычит: — Это так… Реально, Гук, м… Ах, как же… Чонгук борется с тем, чтобы надавить на сонливость Юнги, не позволяя ему проснуться, и с тем, чтобы наоборот позволить увидеть и почувствовать всё, что происходит. Он продолжает двигаться в тугой киске, не слишком быстро, но ритмично трахая, оставляя всё как есть. Если… если Юнги проснётся — Чонгук просто сотрёт ему память. Если он не проснётся, то навсегда оставит в себе это воспоминание крупного члена внутри. Даже если будет и дальше оправдывать это всё просто сном. — Хён, — Чонгук понижает голос до шёпота. Он мягко переворачивает их, нависает сверху, подхватывая Юнги под коленку, раздвигая ноги шире и толкаясь глубже. — Тебе нравится? Юнги невнятно бормочет что-то в ответ и подмахивает, тесно сжимая стенки киски. Он двигается так уверенно и умело, выдаивая его член даже сквозь сон, что Чонгук едва слышно стонет, не сдерживая удовольствие. Ему надо сделать всё идеально, используя весь опыт их секса, чтобы сейчас не проебаться. Чонгук сжимает бёдра, надавливая на особенно чувствительные точки, прижимается губами к сгибу шеи, прихватывая кожу. — Тебе нравится? — Чонгук толкается всё быстрее, повторяя вопрос, как в бреду. Юнги бы давно должен уже проснуться, но нет, он словно обратно засыпает, погружается в фантазию, не желая выныривать из неё. Его ноги обхватывают Чонгука за талию, насаживая тугую киску как можно глубже, а руками он то отталкивает, то прижимает к себе, цепляясь за плечи. Чонгук едва слышно рычит: — Тебе нравится, хён? Ещё никогда ему не нужно было так сильно одобрения его поступка, его навыка, как сейчас. Он трахает быстро, наращивая именно тот самый идеально любимый куколкой-Юнги темп, который в замершем мире тот порой вымаливает. Чонгук борется с собой, но всё же накрывает податливо открытые губы своими, проникая языком внутрь и едва не вскрикивает от сладкого и острого укуса за губу. Отстранившись, он ждёт, что Юнги проснулся и теперь смотрит на него мутными, переполненным жаждой убийства глазками, но нет. Юнги всё еще спит, извиваясь на члене и громко дыша, проглатывая стоны. В другой ситуации Чонгук бы надавил на то, чтобы опустить немного уровень выдержки, чтобы мягкий котёнок вернулся, но сейчас это даже заводит. Словно соревнование: как сильно надо постараться, чтобы выбить из Юнги протяжные стоны и громкие крики, способные разбудить мемберов в других комнатах. Чонгук почти что мучается от выбора: заставить хёна покричать и поплакать у него на члене, или всё же не разбудить. Он балансирует где-то на грани между этими двумя состояниями и, рыкнув, снова меняет позу, пристраиваясь к Юнги сзади на боку. Чонгук знает, что двигаться быстро, чтобы точно разбудить Юнги, в этом положении сложнее, но зато и член проникает глубже, жарче. Он нежно сжимает подрагивающее бедро, приподнимая его, второй придерживает талию, и начинает ритмично вбиваться в хлюпающую киску. С каждым мокрым хлюпаньем, с каждым нажатием на секретные чувствительные местечки выдержка Юнги словно стачивается: он не пищит, не взвизгивает сладко, как делает, когда нисколько не стыдится любой своей реакции, но маленькие сладкие стоны все равно слетают с его губ. Не удержавшись, Чонгук прижимается губами к его загривку, целуя, покусывая, слегка прихватывая — он знает, шея Юнги, как и у любой хорошенькой кошечки, очень чувствительная для ласки. — Гукки… — хён стонет чуть громче, сладко сжимаясь на члене в ответ на укус, и слабо возится. Он звучит все ещё сонно, но растерянно: — Ах, что ты..? — Тише, крошка-хён, — Чонгук хрипловато усмехается ему в ушко: он чувствует, что Юнги просыпается, но его разум слишком затуманен недосыпом, сексом и возбуждением, чтобы реагировать трезво. — Расслабься для меня, вот так, просто получай удовольствие. Тебя ведь давно не трогал никто, кроме меня. Хочешь в попку? Скажи мне, хён, оставим это между нами. Никто больше не узнает. — М-м-м… да-а-ах… — Юнги восхитительно податливо обмякает в его руках, явно не пытаясь разбираться: он кажется расслабленным и вялым, принимающим ласку, а не пытающимся её дать, и Чонгук пользуется этим, чтобы нежно толкнуться мокрыми от естественной смазки Юнги пальцами в заманчиво пульсирующую дырочку ануса, растягивая. Юнги стонет чуть громче, красиво изгибаясь в спине: — Г-гук! — Как мне не хватало твоего голоса, хён, — Чонгук толкается одновременно пальцами в тугую попку и членом в сладкую киску, шепча: — я теперь просто не смогу трахать тебя без него. Юнги выгибается, выкручивается, насаживаясь на пальцы и член. Он переворачивается с бока на живот, утыкаясь лицом в подушку, и Чонгук берёт его раком, проскальзывая в подготовленный анус. Тесно. Жарко. После опыта воздержания он теперь иногда не трогает сладкую попку Юнги, давая ей время отдохнуть. Чонгук толкается мягко, не желая навредить чувствительному хёну, но ему мало, поэтому он скользит ладонью к киске, начиная круговыми движениями ласкать клитор. — Ты такой мокрый, невероятно, — Чонгук наклоняется, накрывая собой Юнги и трётся носом о кончик его уха, жарко выдыхая: — когда ты играешься с собой, ты думаешь обо мне? — Гук-ах… — Юнги стонет и подмахивает, проезжаясь киской по ладони и насаживаясь на член попкой. Подушка частично скрывает его тяжелое грудное дыхание, но Чонгуку хватает отдачи. Он скользит пальцами в пульсирующую киску, наслаждаясь тем, как влажно и сочно она хлюпает, вбивается в тугую попку и легко прихватывает плечо зубами. Осторожно, чтобы не оставить след — вот его в реальности вывести очень сложно, даже используя силы Чонгука. Юнги почти скулит: — Мнх… ах… Чонгук, не сбиваясь с темпа, раздевает его до конца, небрежно откидывая футболку в сторону, и думает, что не будет ничего исправлять. Он оставит хёна голым, чтобы на утро посмотреть на его реакцию. А сейчас Чонгук прижимается губами к белоснежной спине, целуя лопатки и скользя языком по красивому изгибу позвоночника. Чонгук сжимает тонкую талию, с силой проводя вверх и вниз, натягивая Юнги на член. Ему нравится, что даже в реальности, пусть и из-за странного пограничного состояния, хён отзывчивый. Может быть, не такой ласковый, не такой милый котёнок, но он всё равно поддаётся. — Хотелось бы, чтобы мы занимались любовью, не скрываясь, — Чонгук выскальзывает из попки, оставляя в дырке большой палец. Он проводит кулаком по члену и скользит во влажную киску. — Хотелось бы, чтобы ты был моим, Юнги. Хотелось бы, чтобы ты попросил меня сам. — Ещё, м-м, ну же, Гук, — Юнги невнятно стонет в подушку, слабо приподнимая попку. Его голос звучит почти карамельным, задурманенным, но сладким. Чонгуку интересно, как хён это чувствует. Как сон? Фантазию? Как часто ему снится подобное, что Юнги даже не думает о том, что что-то не так? Хён выдыхает сладко и хрипло одновременно, глотая слоги: — Хочу кончить. Дай мне, ах… Член у Чонгука дёргается в такт негромкому рычанию: есть что-то невыносимо кинковое в том, что даже такой разнеженный, такой нуждающийся Юнги всё равно не просит, но требует. Он нависает вплотную, вжимает застонавшего хёна в подушки и простыни и начинает быстро и ритмично двигать бёдрами, одной рукой разрабатывая туго пульсирующую попку, а второй играясь с набухшим клитором. Юнги требуется не так много времени, чтобы удовлетворено невнятно мяукнуть и кончить, задрожав — он тут же обмякает, расслабленно глубоко выдохнув, а Чонгук лишь хрипло стонет, наполняя киску кремом. Чёрт возьми. — М-м, мокро… — Юнги под ним слабо недовольно возится, сонно запыхтев, и полувнятно бубнит: — Я не хочу опять беременеть тыковками… Сладко зевнув, он, кажется, отрубается окончательно, удовлетворенно засопев, а Чонгук слегка заторможенно моргает, захлопнув невольно приоткрывшийся рот. Сделать что? Юнги под ним совершенно безмятежно спит, прямо так, на животе, не пытаясь свернуться в свой обычный клубочек — по его мягким бёдрами вязко течёт сперма и Чонгук невольно собирает её пальцами, чувствуя себя слегка ошарашенным. Что, чёрт возьми, такое снится Юнги? — У тебя довольно специфические сны, котёнок, — Чонгук хрипловато смеется, покачав головой, и неохотно убирает сперму из Юнги. Он нежно оглаживает его по размеренно вздымающейся спине, слушая сладкое сопение, и нежно накрывает Юнги одеялом, напоследок ласково поцеловав в плечо. — Спокойной ночи, хён. Надеюсь, тебе не будут сниться… тыковки. Чонгук уходит к себе, в душе желая остаться с Юнги, но теперь, почувствовав сладость хёна в реальности, он может ещё немного подождать. Может. Утром макне чувствует себя воодушевлённо. Он немного проспал, но звук возмущенно орущего Джина разбудит даже мёртвого. Вяло потирая глаза, так и не одевшись, в одних домашних штанах, Чонгук вываливается на кухню, где сразу же попадает под прицел внимательного нечитаемого взгляда Юнги. — Утра, хёны, — Чонгук широко зевает, хрустя челюстью и лениво почесывает живот, — что-то случилось? — Я проспал, — недовольный Джин бурчит, быстро и остервенело глотая завтрак, который вчера готовил Юнги, — и менеджер мне оторвёт яйца. Спасибо за завтрак, Юнги, я тебя люблю. Джин быстро целует никак не реагирующего Юнги в макушку и практически вылетает из общежития. Чонгук слабо улыбается на эту картину, желая так же свободно и легко говорить эти несчастные три слова. Он делает себе кофе, всё время чувствуя спиной прожигающий внимательный взгляд Юнги. Нерешительно потянувшись ко второй чашке, Чонгук осторожно спрашивает: — Тебе делать кофе? — У меня есть, — Юнги прищуривается, буквально припечатывая Чонгука к полу. Тишина, окутавшая их, не похожа на жажду убийства, но она… странная. Чонгук неуютно вздрагивает, думая: хён вообще моргает? — Но спасибо, что спросил. — Пожалуйста? Всё это выглядит очень странно, да и ощущается тоже. В голове свежи воспоминания подмахивающего Юнги, стонущего его имя, но они быстро истлевают под чужим пронзительным взглядом, который Чонгук не в силах расшифровать. Ему надо стирать память? Собирать вещи и валить в Канаду? Опускаться на одно колено и делать предложение? Что делать-то? — Чонгук, — Юнги бесшумно приближается, заставляя Чонгука подскочить на месте и пугливо вжаться в кухонную стойку. Сейчас хён напоминает ему не сладкого котёнка, а немигающую змею: — какое у тебя расписание на эти два дня? — Я, ну, я, — Чонгук лихорадочно силится вспомнить и, спасибо господи, память его не подводит, — вокал, как только приеду в офис, японский сегодня в пять, потом до девяти хореография. Завтра утром фотосессия, потом запись, а потом я свободен. — Хорошо, — Юнги отрывисто кивает, сощурив кошачьи глаза и делая их похожими на две щелочки, и уходит, никак не комментируя этот момент на кухне. И этим совершенно сбивает несчастного Чонгука с толку.

***

Два дня проходят загружено, даже выматывающе, но забыть о Юнги Чонгук не может. Потому что хён везде. Он, словно издеваясь, попадается на глаза всё время, продолжая молча смотреть. Чонгук не решается даже остановить время, чтобы снять немного напряжения им двоим. Рука просто не поднимается. Он порывается было извиниться, но, в общем-то, не за что. Заговорить, когда Мин Юнги буквально прожигает тебя взглядом, тоже вариант так себе. Чонгук только мучительно вздыхает, пытаясь найти внутри себя сожаление о проведенной ночи, но получается всё равно плохо. Ему даже не жаль, чёрт возьми. Накрутив себя, Чонгук едва не подпрыгивает, когда на истечение второго дня Юнги вдруг резко хватает его за руку и буквально затаскивает себе в комнату, вжимая в дверь. Из-за разницы в росте у него не получается нависнуть и приходится воинственно запрокидывать голову, но пугает он от этого по какой-то причине ничуть не меньше. Чонгук невольно заикается: — Х-хён? — Снимай штаны, Чон Чонгук, — всё так же опасно глядя ему в лицо чёрными глазами, Юнги буквально рычит. Стоп, что? — А? — Чонгук глупо приоткрывает рот, молча глядя на Юнги. Что сделать? У него начинают шевелиться волосы, когда он думает о том, что Мин собирается сделать. Нельзя, нельзя, нельзя, это же буквально золотой генофонд нации! Чонгук практически пищит: — Хён! — Снимай свои чёртовы штаны и дай мне отсосать свой чёртов золотой член, или я за себя не отвечаю, Чонгук, — Юнги шипит, сверкая глазами, и Чонгук окончательно выпадает в ахуй. Мин, не дождавшись хоть сколько-нибудь внятной реакции, невнятно чертыхается, и одним плавным движением опускается на колени, остервенело выдергивает из джинсов ремень. — К чёрту, я сделаю это сам. — Хён! Ты что… ты куда… Ох, бля… — Чонгук невольно стонет, запрокидывая голову и ударяясь макушкой о стену, когда Юнги буквально сдёргивает с него джинсы и длинно, влажно ведет розовым сладким языком по члену прямо сквозь бельё. Чонгук невольно зарывается пальцами в растрепавшиеся тёмные волосы и хрипло ругается: — Какого хуя, хён? — Я готов выслушать твои версии, — Юнги звучит ехидно, но нетерпеливо облизывается и стягивает бельё, сразу же заглатывая наполовину твёрдый член. Чонгук шипит, ругается, но только крепче сжимает пальцами прядки волос. Юнги-котёнок всегда отсасывает мягко или послушно даёт выебать свой рот, как хорошая детка, но сейчас Юнги-не-котёнок уверенно и ловко заглатывает сразу по основание и помогает себе рукой, лаская поджавшиеся яйца. Он влажно и легко скользит ртом по толстому стволу, положив его на язык, и, ненадолго отстранившись, чтобы перевести дыхание, жарко тянет: — Мой рот занят, так что ты можешь высказывать предположения, я слушаю. А затем берёт обратно. Чонгук не очень хорошо умеет сосредотачиваться на мыслях и на том, как профессионально ему отсасывают, но он пытается. Чон чувствует мягкое скольжение языка по стволу и лихорадочно думает: может, Юнги спалил его в ту ночь, может, всё же проснулся? Он повторно бьётся головой о дверь и гортанно стонет, потому что головка оказывается в заложниках горла: узкие стенки надавливают так совершенно и идеально, сжимая именно уздечку. Это абсолютно не помогает трезво мыслить. Юнги ритмично двигает головой, прокручивает ловким упругим языком, надрачивает, уверенно сжимая член в кулаке, играется с узенькой щелочкой кончиком языка, а затем невыносимо кинково опускается ниже, чтобы вобрать в рот крупные тяжелые яйца. Чонгук почти готов позорно спустить только из-за этого, но не успевает, потому что Юнги неохотно поднимается только чтобы буквально швырнуть его на постель и красиво оседлать крепкие бёдра. — Так ничего и не придумал? — Юнги рывком стягивает с себя толстовку, затем футболку и взъерошенный, полуголый, невыносимо хорошенький, внимательно смотрит на Чонгука, встряхивая головой. Он улыбается уголками губ: — Я ждал хотя бы версий о моей тайной влюблённости в тебя. — А ты влюблён? — Чонгук чувствует себя не то во сне, не то в параллельной реальности. Он даже щипает себя за бок и проверяет течение времени, но кажется… кажется, всё происходит на самом деле. Макне вдруг очень просто признаётся: — Потому что я влюблён. — Хороший мальчик, — Юнги красиво довольно щурится, влажно скользнув языком по полной нижней губе и делает плавное седлающее движение, проезжаясь по члену Чонгука и заставляя его зашипеть. Он тянется к ширинке собственных джинс, но вдруг нерешительно замирает, прикусив губу: — Я тоже, если тебя это успокоит. А теперь, как хороший и послушный ребёнок, Чонгукки, ты ни слова не скажешь о моей вагине. Договорились? — Твоей что? — Чонгук от удивления даже моргает. Он как-то упустил из виду тот момент, что не должен знать о наличии у Юнги киски вместо члена. До того часто брал обе дырочки, что просто… забыл. Поэтому удивление у него получается совершенно не наигранное. — У тебя что? — Вагина. Вульва. Пизда, — Юнги слегка морщит нос, бросая это с деланным равнодушием. Он расстегивает пуговки и вжикает ширинкой, приподнимаясь, чтобы снять джинсы сразу вместе с бельем и оказаться абсолютно обнаженным. Он выглядит всё так же властно и расслаблено, но Чонгук подспудно чувствует, что хёну… неуютно? — Это не важно. — Это важно, — Чонгук невольно хмурится, сжимая в руках красивые бёдра, и рывком подтягивает охнувшего от неожиданности хёна к себе на грудь, заставляя упереться коленями по бокам от своей головы. Макне абсолютно привычно ныряет между красивых бёдер, с наслаждением шумно вдыхая знакомый сладкий запах возбуждения, и тянет загустевшим хриплым голосом, прежде чем буквально зарыться между ножек лицом: — Потому что это киска. И если тебе интересно моё мнение, хён, эта киска будет ездить на моём языке, пока не кончит. — Гук, ты… — голос Юнги чуть вздрагивает, но сбивается на глубокий и трепетный вдох, когда Чонгук увлечено присасывается к своей любимой маленькой сладости. Как же он, чёрт возьми, соскучился за эти два дня. В порыве нежности Чонгук ласково чмокает пульсирующий клитор и тут же спускается ниже, умело и ритмично работая языком, прекрасно зная, как именно это нравится Юнги. Хён глубоко, звучно стонет, хрипло и бархатно, впиваясь пальцами ему в волосы: — Блять! Где ты научился так лизать, ч-чёрт возьми? — Бурные будни суперзвезды, — Чонгук невнятно фыркает, не потрудившись даже на мгновение оторваться, и специально двигает лицом так, чтобы Юнги проехался клитором по широкой и удобной спинке носа. Красивые мягкие бёдра по бокам от его головы непроизвольно дёргаются, а Юнги хрипло шипит и невольно ёрзает, седлая чонгуков язык жестче, буквально забирая принадлежащее себе удовольствие. Чон невнятно стонет: — Блять, да, поскачи на моём языке. — Не только на языке, маленький ты засранец, — Юнги быстро находит для себя удобное положение и начинает плавно объезжать лицо Чонгука, пачкая его влажной смазкой, и кусая губы. Он фыркает: — Надеюсь, ты чист, потому что использовать резинки я не горю желанием. «Знал бы ты», — невольно думает Чонгук, но благоразумно не говорит, что единственные, кто удосуживается внимания его члена — это мемберы. Вместо этого он чуть поворачивает голову, проникая как можно глубже и начинает крутить языком, лаская мягкие стеночки. Бёдра Юнги в его руках дрожат и Чонгук скользит, уверенно надавливая на привычные точки. Ему чертовски хочется уронить Юнги себе на лицо, задохнуться под его киской, но не в этой реальности. В этой реальности Юнги сдерживается, находя опору в спинке кровати, и принимается ловко крутить бёдрами, вырисовывая прелестные пируэты. Его тяжелое дыхание заполняет пространство, как и маленькие слабые стоны, больше напоминающие вздохи с протяжным мычанием на конце. Юнги реагирует чутко, наслаждаясь моментом, но всё ещё остаётся собой, упрямо не отпуская контроль. — Невыносимый ты развратник, Чонгук, — Юнги проводит ладонью по волосам, откидывая чёлку и тяжело дыша. Глаза у него мутные: — Нравится лизать, нравится ласкать своим языком дырки? Может быть, ты и задницу мне вылижешь, чтобы точно побывать во всех местах? — Не проблема, хён, — Чонгук резко и абсолютно воодушевленно подтягивает ахнувшего Юнги выше, привычно проскальзывая языком в любимую вторую дырочку. Он готов поклясться, что она приветливо раскрывается в ответ. Скучала, маленькая. Чонгук тоже. Он довольно урчит: — Я люблю секс и готов трахаться с тобой во всех позах. — Вот как, — Юнги опасно понижает голос, но вместо того, чтобы слезть и уйти, гордо хлопнув дверью, чего Чонгук, честно, немного боялся (и ожидал), он уверенно смещается так, чтобы язык вновь оказался в сладкой киске, и соблазнительно тянет: — Значит, ты готов стать моей персональной игрушкой, Гукки? Брать меня тогда, когда я пожелаю, столько раз, сколько я пожелаю и не отказываться даже от самых пошлых фантазий? Как там было? Добро пожаловать в Рай, Чон Чонгук. — Да, хён, — Чонгук гулко сглатывает и, широко открыв рот, влажно целует киску, прежде чем хрипло мурлыкнуть: — Ради тебя я готов пойти на эту невыносимо великую жертву. — Болтун, — Юнги совершенно очаровательно фыркает, сжимая в пальцах его волосы крепче и дёргая на себя голову. Его киска хлюпает, бессовестно выдавая, насколько её владелец на самом деле возбуждён, а сам Юнги слегка медлит, прежде чем протянуть: — Ты ведь не просто так качаешься, Гук? У тебя хватит силёнок, чтобы трахнуть хёна на весу? Чонгук не давится только потому что лижет киски даже лучше, чем поёт. Он неохотно отстраняется, облизываясь и слизывая испачкавшую лицо смазку, и хрипло нетерпеливо спрашивает: — В попку или в киску? — Ты ещё ни разу не пригласил меня на свидание, а уже хочешь в анал? Самодовольно, Гукк-а, — Юнги невольно клыкасто ухмыляется, но его киска сладко сжимается, и Чонгук, находясь от неё буквально в паре дюймов, не может это не заметить. Он ухмыляется в ответ хищно и дерзко: — Не делай вид, что ты этого не хочешь, хён. Тебе понравится, в попку это приятно. Можем начать с неё: я буду трахать тебя сначала нежно, потом грубо, накачаю её сочным кремпаем. А потом вылижу твою нуждающуюся, потёкшую киску, и наполню и её тоже. — Тебе нравятся грязные разговоры, да? — Юнги хрипло выдыхает: грудь у него вздымается часто и судорожно. Он вскидывает голову, язвительно бросив: — Что дальше, попросишь называть тебя папочкой? — Из тебя бы вышла хорошенькая Шуга-бэби, — Чонгук безбожно каламбурит, а затем рывком меняет их местами, вжимая прерывисто выдохнувшего от неожиданности хёна в кровать и нависая над ним сверху. Он нетерпеливо облизывается, предлагая: — Выбирай, что хочешь, горячая штучка. Хочешь, я трахну тебя на весу, заставлю подпрыгивать у себя на члене, как куколку. Хочешь, выебу раком, чтобы у тебя хорошенько разъехались ножки. Хочешь, вылижу обе твои дырки. Или тебе хочется чего-то необычного? Могу тебя отшлёпать, хён, у тебя такая привлекательная попка. — Звучит так, словно ты хочешь всё и сразу, — Юнги щурится и вдруг двигает ногой так, чтобы упереться ею в плечо Чонгука и резко оттолкнуть от себя. А затем снова оседлать. Чонгук не испытывал таких качелей ни разу за все года, что он трахал Юнги вне времени. Хён звучит низко и соблазнительно: — Хочешь меня разрушить, да? Чтобы я скулил и стонал на твоём члене, чтобы постыдно плакал и просил от тебя как можно больше. Чтобы ты уже не мог даже поднять свой член, а я всё равно требовал хотя бы твои бесполезные пальцы, которые не смогут меня в полной мере удовлетворить. — Да, — Чонгук забывает дышать, когда смотрит на такого Юнги. Обнажённого, разговаривающего с ним, не уступающего в развратности. Чонгук готов ползать на коленях и молиться на его киску, его попку, его грешный грязный рот. Он хрипло соглашается: — Да, хён, всё, что ты скажешь, и больше. — Тогда удиви меня, — Юнги широко ухмыляется и проезжается влажной киской по члену, не насаживаясь, но всласть увлажняя его, — угадай, чего я хочу прямо сейчас. Чонгук облизывается и хочет немного подумать, привычно, может быть, остановить время, но вид горячего, развратного Юнги его не отпускает. Поэтому Чонгук просто снова резко переворачивает их, ставит Юнги раком, вынуждая круто выпятить сочную попку и, пока хён не успел взбрыкнуть, подтаскивает его за талию к себе, проникая членом сразу на всю длину и срывая короткий вскрик. Они с Чимином как-то тренировались в такой поддержке на хореографии и Чонгуку всегда хотелось оттрахать Юнги на весу именно в этой позе, но как-то руки не доходили. — Ох, блять, что ты, — Юнги пытается ухватиться за постель задрожавшими пальцами, но Чонгук ловко делает пару шагов назад. У Мина нет опоры. Единственное, что его держит — это руки Чонгука и его член. Мин жмётся спиной к широкой груди, не в силах сдержать возбужденную дрожь, но всё равно пытается звучать уверенно: — Если ты меня уронишь, я тебя урою. — Я же качаюсь, хён, — Чонгук рывком откидывает волосы с лица и принимается легко, ритмично подкидывать Юнги на члене. Проникновение получается глубокое и резкое, немного грубое и совершенно точно идеальное для Юнги. Чонгук хрипло рычит ему прямо в ушко: — Я тебя не уроню, а потом, когда ты будешь кончать и дрожать — я усажу тебя на свои бёдра и заставлю хорошенько попрыгать. Хватит ли тебе выносливости сделать это, когда всё, что может делать твоё тело — это содрогаться в оргазме? — Ты такой невыносимо… невыносимо… самодовольный, такой заносчивый, такой… Ах! — языкастый Мин громко и сладко стонет от неожиданности, когда Чонгук толкается внутрь особенно чувствительно и грубо, властно перехватывая Юнги под слегка дрожащими ножками. Он звучит судорожно: — Блять, Чонгук! — Нравится? Много и горячо, правда? — Чонгук шумно выдыхает Юнги в шею, слегка прикусив её и ритмично двигая руками. — У тебя такая хорошенькая, тугая маленькая киска. Тебя давно никто хорошенько не трахал, м-м, хён? Не уделять внимания таким дырочкам это практически преступление. — Это не я тугой, а твой чёртов член… — голос Юнги чуть вибрирует от его попыток сдержаться. Чонгук знает, что с каждым толчком наполняет Юнги настолько сильно, что ему кажется, будто в нём вообще больше не осталось свободного места. Мин цедит сквозь зубы: — Ты его что, тоже, блять, качаешь? — Ты звучишь крайне дерзко для того, в ком этот чёртов член находится по самые яйца, — Чонгук ухмыляется, и специально ускоряется, подталкиваясь снизу бёдрами до отчётливых гулких шлепков. Юнги отчаянно кусает губы, когда он низко насмешливо тянет: — Давай, котёнок. Похнычь для меня. — Не дождёшься, — Мин шипит сквозь зубы, а затем и вовсе прикусывает костяшку пальца. Чонгук прекрасно знает, что Юнги делает так, когда отчаянно пытается сдержать себя. Ухмыляясь, макне впервые использует свою силу, когда Юнги в сознании, подтачивая безупречный контроль, заставляя его рушиться. С красивых, капризно очерченных губ хёна начинают срываться судорожные, сладкие сбитые звуки. Чонгук дуреет от возбуждения, хрипло зарычав: — Подумать только, сам Мин Юнги стонет у меня на члене. Он тебе так нравится, крошка? Может, ты ещё поплачешь для меня сладенько, м-м? Держу пари, твоей хорошенькой мордашке пойдут слёзки. — Ох, правда? — Юнги говорит сбито и судорожно, и протяжно долго стонет, когда Чонгук насаживает его до основания и удерживает в этом положении, совершенно не двигаясь. — А теперь ты хочешь, чтобы я умолял тебя двигаться, да? Твои кинки такие предсказуемые, маленький щенок. Уверен, тебе нравится чувствовать власть над хёном, и ты готов на всё, чтобы унизить и подчинить, — Юнги тяжело дышит, останавливаясь через слово. Его тугая киска жарко сжимается и Чонгуку хочется подточить контроль ещё немного, чтобы довести его до сладких слёзок. Юнги судорожно выдыхает: — Будь у тебя способ меня шантажировать, ты бы заставил меня стать послушным котёнком, правда? Слова неожиданно сильно задевают. Юнги, сам того не ведая, попал точно в цель. Чонгук не пытается вытрахать из Юнги его дерзость, не пытается прогнуть контроль, он просто… использует простой путь. Зарычав, злясь на самого себя, на удивительно проницательного хёна, Чонгук возвращает реальность на привычные рельсы и снимает Юнги с члена, буквально швыряя его на кровать на спину. — Думаешь, мне это нужно? — Чонгук рывком подтягивает ахнувшего Юнги за бёдра, проникая внутрь по яйца и беря жесткий, грубый и резкий темп. Он трахает с оттяжкой, так, чтобы до шлепков, надавливает на внутреннюю сторону бёдер и смотрит свысока на раскинувшегося, застонавшего и задрожавшего Юнги. Чонгук рычит: — Думаешь, я слабый ребёнок, который не сможет оттрахать тебя нормально и заставить скулить на члене, рыдать на нём? — он натягивает Юнги остервенело, заводясь с такой силой, что практически теряет контроль над собой. — Ты будешь полностью зависим от меня, Юнги. Юнги ошарашенно распахивает свои мутные кошачьи глазки, но Чонгук не готов слышать новую порцию провокационных подколок и затыкает его рот поцелуем. Обычно хён податлив, нежен и мягок, но сейчас их языки борются за доминирование, а губы сталкиваются с укусами, грубостью и чем-то таким животным. Невероятно заводит. Трахать сладкую киску, чувствуя под пальцами, как судорожно бьётся пульс в теле, и воевать за власть, целуясь. Чонгук никогда не думал, что это будет его заводить, не думал, что брать реального Юнги настолько… невероятно. — Маленький щеночек, — Юнги проигрывает в их поцелуе, поддаётся, сладкая штучка, но Чонгук совершенно не ожидает, что это была уловка, лишь бы заставить его довольно заурчать и поменять их местами, снова седлая крепкие бёдра. Юнги насмешливо вскидывается, слизывая с припухших губ слюну: — тебя так легко поддеть. Уверен, тебе подошёл бы ошейник, чтобы я мог держать поводок, да? — Хочешь поводок, котёнок? — Чонгук взбрыкивает, крепко сжимая сочные бёдра, слегка подкидывает Юнги на себе с сильным толчком, заставляя на мгновение красиво закатить глаза. Он скалится, хищно встряхнувшись: — Как он тебе поможет, когда ты будешь скулить на моём члене? Даст тебе призрачное ощущение власти, которые тебе так необходимо? Вернёт тебе контроль? Попробуй, крошка-хён, я ведь в твоей власти. Чонгук бесцеремонно тянет Юнги за красивое запястье, укладывая чужую ладонь себе на шею и насмешливо сверкая чёрными глазами. Юнги невольно облизывается, сжимает пальцы крепче, слегка придушивая, и Чонгук хрипло стонет от удовольствия, пользуясь этим, чтобы подхватить Юнги под сочную попку и начать буквально насаживать на свой член, подмахивая бёдрами снизу. — Невыносимый ребёнок, — Юнги выдыхает сладко и длинно, притирается, прижимаясь к широкой груди и податливо вскидывая бёдра, и глубоко, влажно целует горячий рот. Он кусается, толкается внутрь языком, сбивчиво дыша, а затем вдруг сбивчиво беспомощно стонет прямо в поцелуй — крупная дрожь проходит вдоль его позвоночника на очередной толчок Чонгука, и он невнятно выдыхает, уткнувшись макне куда-то в шею и обжигая сбивчивым дыханием ухо: — Бля-я-ять… — Что такое, Юни? Тебе хорошо? Нравится поза наездницы? — Чонгук беззлобно подтрунивает, наслаждаясь тем, что пальцы Юнги соскальзывают с его шеи, чтобы сладко лечь на грудь, держась. Он насмешливо мурлычет: — Хочешь оставить всю работу мне, а, хён? Попрыгай на мне, я хочу услышать, как сладко будет хлюпать твоя киска. — Потому что сам ты её заставить не можешь, м? — Юнги явно собирается с силами, выпрямляясь и упираясь ладонями в широкую грудь. Его бёдра восхитительно напрягаются, щеки чуть раскрасневшиеся, не от смущения, но от жара, от интенсивности секса. Юнги красиво извивается, ездя на члене, находя удобное положение, и начинает ритмично красиво прыгать, словно седлая лошадку. — Нравится быть снизу, а, Гукки? Когда за тебя всё делают, а ты можешь только скулить, как щенок? — До тех пор, пока я могу видеть, как Мин Юнги скачет у меня на члене, как чёртов ковбой, я буду для тебя тем, кем ты только пожелаешь, — Чонгук клыкасто ухмыляется, прожигая Юнги жадным взглядом и плавясь от возбуждения. Чёрт возьми, какое зрелище. Какое зрелище. — Тогда смотри внимательно, — Юнги ухмыляется, достаточно широко, чтобы показать острые клычки, и возвращает ладонь Чонгуку на шею. В этот раз он надавливает сильнее, а в глазах мелькает опасный огонёк, который вызывает у Чонгука сладкие мурашки. Тело Юнги определенно помнит всё, чему его учили, потому что жадная киска пружинисто сжимается, а бёдра поднимаются достаточно плавно, чтобы начать доить член Чонгука. Темп не быстрый, не резкий и не грубый, он практический нежный, но вместе с ладонью на шее, из-за которой получается дышать через раз, Чонгук чувствует опасную близость к оргазму. Взгляд у Юнги внимательный, а на лицо вновь опускается нечитаемая маска, контролирующий образ не рушится даже из-за хлюпающих влажных звуков. Чонгук всегда считал себя из тех, кого заводят стоны и сладкие всхлипы, кому надо получать в ответ на действия ещё больше действий, но… — Что такое, щеночек? — голос Юнги хриплый и низкий, но говорит он определенно с трудом. По вискам стекают капельки пота, и хотя он до последнего контролирует себя, этот вид хочется одновременно разрушить и видеть до самого конца. Чонгук скользит ладонями по бёдрам, от коленей до сгиба талии, мягко лаская, надавливая, но пока что не планируя скинуть с себя наездника. Он сглатывает, чувствуя, как кадык упирается в крепкую руку, и криво ухмыляется. — Вспомнил, что не выполнил одно обещание, — Чонгук сочно шлёпает по попке, не ожидая, что Юнги вздрогнет на удар, но пользуется этим, чтобы поменять их местами и вновь нависнуть сверху. Ему нравится вид растрепанного Юнги над собой, но за долгие годы он уже привык к нему под собой. Чонгук ухмыляется: — Один небольшой пункт. Чонгук продолжает равномерно вбиваться в киску, но пальцами скользит по анусу. Ему еще не доводилось видеть, как чуткий к анальному сексу Юнги реагирует на проникновение в реальности. Растяжка не особо нужна, но Чонгук всё равно разрабатывает дырку пальцами, наслаждаясь тем, как темнеют миновы глаза. Сладкая дрожь скользит по его телу, заставляя выгибаться, Мин отчаянно кусает губы, пытаясь сдержать стон. Всего лишь нужно вставить член. — Ты знал, что твоя попка такая чувствительная? — Чонгук почти что урчит, наклоняясь к чужому ушку. Юнги под ним сцепляет зубы, судорожно дыша и не рискуя даже открыть рот, чтобы ответить: он явно боится, что не может сдержаться. Чонгук слегка покусывает краешек ушка и жарко выдыхает, легко выскальзывая из мокрой киски и прижимаясь толстой головкой к запульсировавшему анусу: — Будет забавно, если она заставит тебя сломаться, котёнок. Чонгук входит медленно. Изучая тело Юнги, его реакции столько лет, он слишком хорошо знает, как заставить его сойти с ума. Чон крепко сжимает мягкие бёдра, надавливая большими пальцами на их внутреннюю сторону, и плавно, мелко водит бёдрами, буквально по миллиметру протискиваясь в невыносимо тугую задницу. Юнги под ним мечется. Глаза у него мутнеют, губки приоткрыты в судорожных маленьких вдохах: «ах», «ах», «ах», пальцы дрожат и отчаянно сжимаются на чонгуковых плечах. Чонгук приникает к его шее, целует, слегка покусывает, подтачивая выдержку окончательно, жарко порочно шепчет: — Вот так, хён, так хорошо принимаешь мой член, сладкий, хорошенький котёнок, моя малышка. Давай, расслабь для меня попку, крошка. Юнги заламывает брови, отчаянно отворачивается, кусая губу — волосы его разметались по подушке, грудь судорожно вздымается. И видеть, как рушится его всегда стальной контроль, Чонгуку невыносимо нравится. Он входит до конца с низким удовлетворённым вздохом, заставляя Юнги задрожать и затрепетать, и кладет большую ладонь на плоский живот, массируя большим пальцем и слегка надавливая на его низ. Чонгук жарко покусывает его за линию челюсти, дразнясь: — Ты чувствуешь его у себя в животике, котёнок? Так глубоко, правда? — У тебя невыносимо огромное… с-самомнение, — Юнги с трудом выдыхает, пытаясь собрать себя по кусочкам. Он открывает глаза, и взгляд их прямой, вызывающий, хотя и мутный, но вот ресницы очаровательно повлажневшие. — А у тебя невыносимо огромный самоконтроль, — Чонгук вбивается в задницу мелко, привыкая, потому что Юнги не расслабляется. Есть прелесть в том, как туго сжимают его мышцы ануса, но это практически больно. Он смягчается, ласково кусая шейку: — Правда, Юнги, расслабься. — Боишься, что оторву тебе член? — Юнги крупно вздрагивает, когда Чонгук толкается до самых яиц, и вдруг резко выдыхает, обмякая в его руках. Напряженное лицо разглаживается, исчезает складка меж бровей, а розовый рот приоткрывается в очаровательной букве «о». Чонгук пробует ещё раз и понимает, что скользить получается легче, приятнее, хотя тугого сжатия отчасти не хватает. Юнги едва слышно признаётся: — Мне это снилось. Чонгук сбивается, всего на мгновение, но Юнги это чувствует, и хитро приоткрывает глаза. Он смотрит помутневшим пьяным взглядом, но с искорками разумности. — Снилось? — Чонгук берёт его задницу плавно, наслаждаясь каждым мгновением. Он скользит ладонью между ног, оглаживая киску и начиная массировать клитор. — И что тебе снилось, котёнок? Юнги выгибается, неосознанно подмахивая. Голову он закидывает назад, открывая доступ к белоснежнее шее, чем Чонгук пользуется, вжимаясь в неё лицом. Вдохнув невероятно терпкий запах — секса, пота, одеколона Юнги — Чонгук прихватывает ртом кожу, посасывая, но так, чтобы не оставить долгую и видимую метку. — Снилось, что ты пришёл, — Юнги скользит языком меж губ, смачивая их, сладко и сбито шепчет: — раздел меня и трогал. Уверен, что тебе хватило бы наглости сделать это всё на самом деле, да? — вопрос звучит риторически, и Чонгук не отвлекается на то, чтобы ответить. — Целовать моё тело, трогать между ног, совать свой язык везде, куда он пролезет. О, ты определенно знаешь, как довести меня до крайней точки, щенок, так что я почти уверен, что все мои сны о тебе были не просто снами. Пользовался беззащитным хёном? — Если ты беззащитный, то Чимин натурал, — Чонгук хрипло хмыкает и резко вбивается до шлепка, замирая глубоко и чувствительно. Он ухмыляется Юнги в шею: — А что, если да? Что, если я приходил к тебе, смотрел, как ты спишь, такой нежный и чувствительный, такой нуждающийся в ласке. Что, если я целовал твою сладкую девочку, шептал ей нежности и комплименты, а потом брал тебя так, что ты жалко и сладко хныкал на моём члене. Что, если ты прав, Юнги? — Возможно… — Юнги выдыхает сладко и трепетно, оглаживая пальцами плечи Чонгука. Он не такой безусловно послушный и податливый, как Юнги-котёнок, но неожиданно расслабившийся, неожиданно ласковый. Чонгук не торопится наращивать темп, медленно и ритмично двигая бёдрами, и откровенно наслаждаясь этим чувственным мгновением. Юнги зарывается пальцами ему в волосы, тянет на себя, заставляя чуть приподнять голову, и жарко шепчет прямо на ухо: — Возможно, мне бы это понравилось. Чонгук чувствует, как у него в груди зарождается хриплое и невнятное возбужденное рокотание. Юнги… чёрт возьми. Он мог бы ожидать, что грубое и бесцеремонное отношение понравится Чимину, что Тэхёну понравится, если его сладко будут брать против воли. Но Юнги… Чонгук хрипло шепчет в ответ: — Открыть тебе мой секрет, хён? — Да-ах… — Юнги негромко, расслабленно стонет, запрокидывая голову и трепеща от того, как крепко сжимаются пальцы у него на талии. Он сладко двигает бёдрами, насаживаясь на член ещё плотнее, ещё глубже: — Скажи мне, Гукки… — Я лучше покажу, — Чонгук жарко кусает его за ушко и останавливает время. Юнги податливо замирает под ним, мягкий, расслабленный, но Чонгук плавно отстраняется, осторожно потянув его на себя и переворачивая. Он чертовски любит брать Юнги в позе раком и мягко надавливает, заставляя красиво изогнуться и вскинуть попку, прежде чем медленно и туго толкнуться внутрь. А затем снова запускает время, хрипло ухмыльнувшись: — Привет, крошка. — Б-блять! Как ты… ох, боже, — Юнги ошеломлённо стонет, задрожав под ним на особенно глубокий из-за позы толчок. Он слабо возится, явно переоощущая своё положение в пространстве, и ошарашенно бормочет, совсем потеряв свою холёную расслабленность: — Если ты… Если это то, что я думаю… Чонгук невольно шипит, упираясь лбом Юнги между лопаток, от того, как туго сладкая попка сжимает его член. Голос Юнги восхитительно дрожит: — Блять, это так горячо. — Я делал с тобой столько вещей, — Чонгук сбивчиво шепчет, толкаясь в задницу. Он никогда не думал о том, чтобы кому-то рассказать о своём секрете, особенно Юнги. Но сейчас правда льётся из него ручьем, и это ничуть не хуже грёбаного оргазма. — Я брал тебя, когда ты чистил зубы, трахал во время концерта, я вылизывал тебя в общей гостиной, когда все смотрели какую-нибудь дораму. Я делал и более грешные вещи, и совершенно невинные. Юнги на его слова и толчки всхлипывает и невыносимо приятно сжимается, а его киска пульсирует так, что совершенно очевидно — скоро зальёт простыни под ними естественной смазкой. Чонгук чувствует, что и сам на грани. Честность и готовность Юнги принимать не только его член, но и силы, затмевает всевозможные развратные вещи, которые он делал. Рассказывать о том, что дырочками Юнги пользовался не только Чонгук, он не рискует, не сейчас, но потом. Потом он обязательно расскажет обо всём. — Однажды я нарядил тебя сладкой медсестричкой, — Чонгук невольно ускоряется, вспоминая одну из самых горячих своих игр, — натянул на ножки чулки, подтяжку, надел на тебя коротенький обтягивающий халатик, задирающийся каждый раз, стоит тебе лишь слегка наклониться. И под ним ты был совершенно голым, потому что мне хотелось быть плохим пациентом. Я грязно тебя трогал, домогался, а ты только слабо уворачивался, вертя передо мной своей сладкой попкой, и делал вид, что ничего не замечаешь, но потом, когда мои пальцы проникли в твою киску… Юнги под ним сладко дрожит, выгибаясь, а из рта срывается громкий вздох и такой же громкий стон. Киска совсем влажная, пульсирующая, смазка вытекает, пачкая пальцы, бёдра и простыни. Чонгук совершенно сбивается с размеренного темпа и начинает трахать подставленную попку быстро, жестко, догоняя Юнги в его оргазме. — И что потом? — Юнги поворачивает голову, пытаясь зацепить взглядом Чонгука. Он выглядит пьяным, возбужденным, особенно трепетным, когда приоткрывает губы в судорожном вдохе: — Развратная медсестричка запустила ладонь в штаны пациента и сжала его член? Она оседлала эти мощные горячие бёдра? Или же грубый невоспитанный пациент грубо нагнул её на койке и взял прямо в халатике? Чонгук слабо стонет, кончая, наполняя, как и хотел, сочным кремом любимую дырочку. Тогда, в игре с медсестрой, он связал Юнги и брал его раз за разом, кончая и наполняя киску, но не давая возможности самому достигнуть оргазма. И в конце, когда его маленький, разнеженный хён уже не мог даже внятно стонать, Чонгук дал ему кончить, а потом принял на язык всё, что могла выдавить из себя использованная киска. — Ты даже не представляешь, — Чонгук неохотно выскальзывает из попки и устало падает рядом. Он поворачивает голову и довольно смотрит на разнеженного и расслабленного Юнги. — Я творил очень много невероятно развратной херни. — Какой невоспитанный ребёнок, — Юнги усмехается и льнёт к нему сбоку, доверчиво положив голову на крепкое плечо. Чонгук машинально приобнимает его за талию, притискивая к себе, но хён только податливо закидывает на него стройную ножку и шепчет её ухо: — Расскажи хёну, Гукка. Грязный щенок делал грязные вещи? — Помнишь, как мы ходили в церковь, хён? — Чонгук поглаживает его по попке и по талии, чувствуя прилив невольного возбуждения от одной только мысли о том, чтобы рассказать Юнги всё, что он с ним сделал. — Тогда я не смог удержаться ещё в пробке, ты выглядел так заманчиво в этих чёртовых шортиках, что я вылизал твою киску прямо там. А потом, в церкви… О, крошка, тебе так пошла монашеская роба. Знаешь, как сладко было брать тебя у всех прихожан на глазах? — Ох… — Юнги глотает судорожный вздох и слабо дёргает бёдрами — Чонгук дуреет, когда чувствует, что он начал тереться своей сладкой маленькой киской о его бедро. — Ты просто чёртов извращенец. — О, и твой баттл с тем уёбком, который слишком много болтал, — Чонгук невольно понижает голос, надавливая Юнги на поясницу и позволяя использовать себя. — Твоя попка так туго сжимала мой член, пока я трахал тебя перед ним. Но больше мне нравится, когда ты согреваешь мой член, сидя у меня в ногах в своей студии или при всех в гостиной. Невыносимо соблазнительно. — М-м-м… — Юнги плавно поднимается, усаживаясь к нему на бёдра и сладко проезжаясь киской по постепенно твердеющему члену. Он медленно ведет указательным пальцем от ключиц, по размеренно вздымающейся груди, очерчивая резной пресс, и соблазнительно тянет: — Разве тебя не стоит призвать за это к ответственности, маленький преступник? Использовал меня так… развратно. Какое неуважение по отношению к своему хёну. — Хочешь примерить полицейский костюмчик, котёнок? — Чонгук толкается языком за щеку, слегка приподнимая бровь: он лишь придерживает Юнги за бедра, когда тот медленно и сладко насаживается на член, позволяя мягко скакать. — Я готов понести ответственность за свои преступления. — Что ещё? — Юнги двигается неспешно, очевидно не желая отвлекаться от диалога. Глаза у него соблазнительно сверкают, а дыхание тяжёлое: — Уверен, были и ушки, и пробка с хвостиком, и прочие развратные аксессуары. Может быть, неожиданные места? — Были, — Чонгук широко ухмыляется, перебирая в голове, о чём бы рассказать, — на съёмках рана, почти каждый раз. Мне нравится ощущение, что стафф снимает наш секс. На студии, когда записывались. Ты читал свою партию сайфера рядом с Джуном и Хосоком, пока я трахал тебя в попку, — Юнги на его слова облизывается, прерывисто выдыхая, и ускоряется, объезжая член, — на съемках клипа, фотосессиях. Помнишь, когда тебя подняли на руки? Они держали тебя, пока я обрабатывал твою киску. — Развратник, — Юнги качает головой, едва заметно краснея, и прогибается в пояснице, старательно насаживаясь. Его дыхание хриплое, нет слёз, нет громких стонов, нет просьб взять грубо или быстро, но вид такого реального, невыносимо сексуального хёна удовлетворяет Чонгука чрезмерно. Мин чуть медлит: — А несколько дней назад? Когда ты взял меня на боку — это сон, реальность, или твои игры со временем? — Что-то… — Чонгук облизывается, прикусывая губу. Он мечтал, но не надеялся, что Юнги запомнит. — Что-то среднее. Я старался не совмещать, но мне было мало, и я решил рискнуть. — Покажи, — Юнги с милым сосредоточенным звуком слезает с него и доверчиво ложится на бок, обнажая спину. Чонгук оглаживает изгиб талии, прикасается губами к плечу, прижимаясь со спины, и толкается в киску, чувствуя ответную дрожь. Юнги сладко стонет, затрепетав: — Да-а, вот так… Мне казалось это таким реальным. — Это и было реально, — Чонгук нежно урчит, подхватывая одну его ногу, поднимая её как можно выше и раскрывая киску. Член скользит легко и быстро — она такая влажная, что могла бы принять сейчас в себя два. Будь это одна из его игр, Чонгук позвал бы Намджуна, чтобы тот помог взять в два ствола, но сейчас… ревность взбрыкивает в душе и делить Юнги ни с кем не хочется. Он его. Его. И точка. Он жарко лижет красивую беспомощную шею и хмыкает: — Тебе понравилось быть маленькой ложечкой, крошка-хён? — Ты снился мне раньше, — Юнги невнятно постанывает, откидывая голову на крепкое плечо и расслабленно обмякая. Его язык слегка заплетается: — Мне так хотелось секса с тобой. Даже в попку, хотя я никогда раньше… Это было так странно. Я всегда доминировал, если у меня всё же был секс с кем-то, но ты всегда снился мне сверху. Горячий, тяжелый. Властный. И это чувство беспомощности… Ах, Гукка, оно возбуждает. Но было сложно принять, что это именно ты, малыш. — Тебе нравятся помладше? — Чонгук едва слышно усмехается, нежно выцеловывая шею Юнги. От его глубокого голоса, от неожиданно искренних слов у него невыносимо тянет внутри от возбуждения. Он жарко шепчет в круглое ушко: — Ты всегда такой свободный, такой холодный. Такой контролирующий. Видеть, как ты трескаешься, как возбуждаешься из-за меня… Это возбуждает не по-детски, хён. Мне всегда хотелось узнать твой предел, до какого момента ты сможешь сдерживаться. Помнишь тот момент в самолёте, когда ты сбежал в туалет? Это тоже был я. — Боже, ну ты и засранец, — Юнги невнятно стонет, слабо шлёпнув его по нежно сжимающей мягкое бедро ладони, и прикрывает лицо тыльной стороной своей, хрипло выдохнув: — Ты не представляешь, как неловко это было. Я чуть не кончил прямо в кресле. — Скажи мне, что тебе не понравилось, — Чонгук негромко хрипловато смеётся, щекотно чмокнув его за ушком. — У тебя было такое хорошенькое растерянное выражение лица, такие очаровательно красные ушки. — Ты падок на уменьшительно-ласкательные, да? — Юнги смешно фырчит, слабо ёрзая, чтобы повернуть голову и утянуть Чонгука в глубокий влажный поцелуй. Он возбужденно выдыхает между ему в губы: — Эти два дня, после той ночи… Ты не представляешь, Гукка, как у меня всё горело от желания, я ничего не мог с этим сделать. Мне хотелось лечь на стол и подставиться тебе прямо перед всеми, хотелось сесть тебе на лицо, хотелось… Боже, я впервые в жизни не удержался и купил вибратор. — Впервые? — Чонгук хрипло смеётся, вспоминая как много игрушек побывало в Юнги. — Это даже мило, хён. Не выкидывай его, он нам ещё понадобится. Юнги гортанно стонет, вплетая в этот звук и досаду, и предвкушение, и дрожь. Чонгук подтягивает его к себе, с силой вбиваясь в киску, уже представляя, сколько всего они могут сделать вдвоём. И во времени, и вне его. Открытие такого огромного количества возможностей пьянит. Не сдерживаясь, Чонгук надавливает на Юнги, вжимая его в постель, повторяя ночное рандеву, и принимается за сладкую киску всерьёз. — Знаешь, — Чонгук жарко шепчет ему на ушко, крепко и жарко вбиваясь, — всегда мечтал трахнуть тебя, когда ты говоришь с кем-то по телефону. Дрогнет ли твой голос? Поймет ли кто-то на той стороне, что в тебя вбивается толстый член? А когда кончишь — получится ли у тебя сдержаться и не застонать? — Боже, — Юнги слабо подмахивает, беспомощно ёрзая под ним, и почти что хнычет: — ты можешь думать о чём-то кроме секса? Перевозбуждённый подросток. — Когда ты рядом, не могу, — Чонгук прихватывает клыками загривок Юнги, наслаждаясь тем, как хрипло и сбивчиво тот стонет в ответ, — думаю, как вставлю в тебя вибратор и буду менять режимы, чтобы ты ёрзал, краснел и кусал губы, но не мог кончить без моего члена. Думаю о том, как кто-то из мемберов спрашивает всё ли в порядке, и ты будешь говорить, что просто простыл, хотя у тебя течёт между ножек. Думаю о том, как мы будем трахаться по утрам, когда ты сонный и мягкий, во время концерта, когда арми смотрят на нас, но не видят, в любой, блядь, момент жизни. Юнги часто и быстро дышит, сжимая его член в такт ритмичным толчкам. Они оба уже близко, так близко к тому, чтобы закончить всё. Чонгук даже не против. Он проникает пальцами в подставленную кругленькую попку, потому что ему нравится, когда Юнги использует все свои дырки, и трахает её синхронно с киской. Сладкие дырочки чудесно пульсируют для него, приближая своего владельца к невероятному финалу. — Ах, Гук… — Юнги сбито, длинно стонет, впивается пальцами в подушки, утыкаясь туда же лицом, и красиво изгибается, приподнимая невыносимо соблазнительные бёдра. Чонгук рычит, кусает его за плечи, вбиваясь в сладкую, ритмично сжимающуюся киску, и сжимает в пальцах подбородок, заставляя поднять мордашку и ответить на глубокий горячий поцелуй. Хён стонет ему в рот: — Гукки… — Ты слаще, чем самая развратная мечта, — Чонгук практически захлёбывается урчанием, накачивая сладкую киску кремом, и сгребает дрожащего Юнги в свои объятия, снова вынуждая стать маленькой ложкой. Вопреки обыкновению, он не торопится выйти из сладкой дырки, размеренно покрывая поцелуями загривок и плечи: — Как ты можешь быть таким чувствительным и таким контролирующим одновременно? Ты ведь трепещешь от одного прикосновения, котёнок. — Твоего прикосновения, — Юнги беззлобно ворчит, ёрзая, чтобы устроиться поудобнее и облокотиться на чужую широкую грудь. Он удовлетворенно сопит, когда Чонгук кладёт тяжёлую руку ему на талию. — Думаешь, я буду дрожать, если меня возьмёт за талию какой-нибудь Хосок? Вот и делай выводы, золотой ребёнок, подтверди необоснованную славу о своём внушительном интеллекте. — Ты такая ворчливая штучка, ты знаешь, — Чонгук плохо сдерживает ухмылку, но удержавшись и притиснув Юнги поближе к себе. Его хён. Его крошка. — Хосоку ничего не светит, и ты не представляешь, как сильно мне греет душу эта мысль. Потому что ты моя крошка. — Ты такой сопливый, — Юнги фыркает, смешно завозившись, и кладя свою ладонь поверх чонгуковой, но всё равно звучит довольно благосклонно: — Но, может, ты и прав. Отчасти. Я и правда твоя… крошка. Чонгук пищит от удовлетворения и прижимается к Юнги, начиная его тискать. Разнеженный и оттраханный хён почти не отмахивается, но вяло ворчит. — В тебе слишком много лишних сил, если хочешь воспользоваться мной, то делай это без меня, окей? — Юнги мило пыхтит, ёрзает, и вялый член выскальзывает из влажной киски, позволяя смазке вытечь. Мин почти что хнычет: — И, боже, ты словно печка… — Мне перестать тебя обнимать? — широко улыбающийся Чонгук делает картинный жест, готовый в любой момент отстраниться, но Юнги властно хватает его за руку и кладёт ладонь обратно себе на живот. — Ещё чего, я вечно мёрзну, — Юнги пыхтит, устраиваясь в коконе из одеяла, подушек и Чонгука, — и ноги накрой, пожалуйста, я не хочу двигаться. И подушку поправь. И куда ты вообще, не переставай обнимать! Чонгука плющит как не в себя, когда Юнги позволяет о себе заботиться, смешивая ворчание, команды и нежность. Может и не надо было ждать столько лет? Не сдерживая широкой улыбки, он снова подминает хёна под себя, чтобы сладко целоваться. И Юнги, несмотря на протестующее мычание, только сладко обмякает в его руках.