Утренняя мелодия

Бледные пальцы коснулись аккуратных, словно совсем новых чёрно-белых клавиш, потихоньку начиная пробегать по ним сначала медленно, постепенно набирая скорость. Из-под клавиш полилась тягучая, заунывная мелодия, которая в полной тишине квартиры раздавалась подобно череде громких выстрелов, а не простой игре на фортепиано. Старый, расположившийся здесь ещё с советских времён музыкальный инструмент для своего возраста звучал на редкость хорошо, как будто только-только вышел из-под руки мастера. В лучах тусклого утреннего света, поступавшего через наполовину зашторенное панорамное окно клавиши да и все предметы в комнатке едва ли можно было разглядеть, но Санкт-Петербургу это нисколечко не мешало виртуозно исполнять композицию, подобно одному из великих музыкантов. Печальная мелодия проскальзывала через неплотно прикрытую дверь в коридор и остальную часть квартиры, идеально гармонируя с утренним полумраком, обволакивающим все комнаты и сплетаясь с ним в какую-то таинственную, чарующую атмосферу. Романов продолжал ещё какое-то время играть, пока до ушей не донеслось отдалённое шарканье домашних тапочек по паркету, которое с каждым «ширк» становилось всё ближе. Наконец мелодия начала постепенно затихать, уходя под потолок и вскоре совсем затухая. Несмотря на то, что она едва-едва подошла к самой своей кульминации, её удалось закончить максимально плавно, так, чтобы она выглядела законченной Помешавший игре пару секунд постоял за дверью, будто бы обдумывая правильность своих дальнейших действий. — Подслушивание — не очень красивое действие. — сказал Саша с лёгкой полуулыбкой. — Так что входи уже и не топчись у двери, как сын кухарки у господской спальни, будь добр оказать услугу. В комнатку шаркающей походкой проследовал аплодирующий Михаил. Он подошёл к Саше, укладывая подбородок на тёмную макушку, и одарил её поцелуем, затем ещё одним. — Ты виртуозно играешь. — заключил Москва. — Настолько, что заставил меня проснуться пораньше после вечера тяжёлой работы только для того, чтобы насладиться твоими музыкальными навыками и просто врождённым талантом. — Спасибо, ты всегда знаешь, что мне приятна похвала… И извини за то, что пришлось разбудить тебя. Москва, будучи всё ещё сонным и не до конца проснувшимся, прошествовал к окну, намереваясь раздвинуть шторы и впустить в помещение побольше света, ведь лампочка здесь давно перегорела, а вкрутить новую не позволяло то отсутствие времени, то желания. Одним движением он сместил штору чуть вправо, и на портретах, которыми была увешаны обе стены, заплясали лучи, кое-где бросающие слепящие солнечные зайчики. Свет неприятно обжигает успевшие привыкнуть к темноте глаза, словно режет остро заточенным ножом, вынуждая Романова прикрыть их рукой и протереть, чтобы уменьшить боль. Впрочем, она через пару секунд почти полностью отходит, когда глаза постепенно привыкают уже к солнечному свету. Московский недовольно цокает на это и ворчливо замечает: — Тебе и твоему зрению совсем не пойдут на пользу занятия творчеством в кромешной темноте. Оно только-только начинает восстанавливаться, ещë не хватало, чтоб ушло в «минус»… До слуха Санкт-Петербурга редкие обрывки этой нотации долетают медленно и далеко не сразу. Будто Миша стоит не прямо напротив него, а сидит в своëм офисе и вещает через барахлящий стационарный телефон. — Почему иногда ты начинаешь говорить да и вести себя в целом, как в Российской Империи, а? — нарочито-печально улыбается Северная столица, подходит ближе, почти вплотную к Москве. Глядя на его слегка нахмуренные брови и наигранно-строгий тон, буквально из ниоткуда плавно встаëт эта параллель, заставляя обращать на себя пристальное внимание и анализировать. Миша слабо обхватывает плечи Романова, прижимая к себе как можно ближе и плотнее. Сквозь тонкую ткань своей футболки и Сашиного бадлона ощущается участившееся биение его сердца. Внешне Романов сохраняет достоинство при любых обстоятельствах, храня в памяти уроки и наставления Первопрестольной. — Не говори глупостей… Тебе это не к лицу… — тихо и сконфуженно усмехается Миша, чувствуя, как пальцы музыканта обхватывают его предплечье, медленно и не спеша массируя его. — К чему вообще такое сравнение? Он встречается взглядом с серыми глазами напротив, пристально смотря в них, соприкасаясь кончиком носа с чужим. — В то время я был вынужден обеспечивать твою безопасность и всячески оберегать тебя, как оберегали и защищали меня самого Лëша и Митька. — А сейчас? Московский вновь вынуждает Сашу прижаться к себе и утягивает его в продолжительный поцелуй, нежно поглаживая затылок. Отпуская нижнюю губу Санкт-Петербурга и ловя его сбитое, обжигающее замëрзшее в неотапливаемой комнатушке лицо. — А сейчас я забочусь о тебе, потому что люблю. Их пальцы переплетаются, теребя друг друга, Миша невольно обращает внимание на портреты, которые украшали правую стену. Не узнать эти лица было бы простительно разве что отъявленному невежде, только что увидевшему белый свет. Сверху вниз на мужчин смотрели люди самых различных возрастов, одетые в красивые, аристократические одежды, а у некоторых даже была корона. Не узнать самых известных представителей рода Романовых было невозможно. Пëтр Первый, Екатерина Вторая, Александры Первый и Второй, Николай Второй... Их серьëзные лица словно были запечатлены на фотографии, а не нарисованы кем-то. Этот «кто-то» сейчас возвращается за фортепиано, перебирая в голове ноты и различные композиции, выбирая одну. Москва раскидывается на узком диванчике, приставленном к левой стене и со всей внимательностью изучает портрет Анны Иоановны прямо у себя над головой. — Что же сыграет наш не только великий музыкант, но и великий художник? — Ты всë равно вряд ли поймëшь, даже если я тебе скажу, — снисходительно улыбается Саша, разглядывая клавиши любимого инструмента. Романов нажал на них пару раз. Раздались первые аккорды, уже более светлые и бодрые, чем раньше. Сплетаясь друг с другом, последующие аккорды начали образовывать светлую и бодрую мелодию.