Сад голубых пионов

Пиона задумчиво жмурится, вертит между пальцев письмо и снова и снова перечитывает выведенные на плотном пергаменте черными чернилами закорючки. Пиона хочет сорваться с места прямо сейчас, вскочить и спалить все к чертям, но Люциус крепко держит ее за свободную руку и берет на себя необходимость общаться с другими людьми. Помимо письма Пиона смотрит на Гарри, то ли испуганного, то ли все-таки торжествующего, и от этого взгляда его хочется одновременно накричать на него и спрятаться под кровать. Они торчат в комнате с кучей народа уже битый час, и Люциус все никак не может втолковать этим старым пням, что Гарри никак не может участвовать в их драккловом турнире. Не может, потому что ему всего-то четырнадцать, а еще потому, что, будь ему даже и семнадцать, Пиона все равно устроила бы такую же истерику. Ей ни капли не стыдно, и она снова вспоминает, как ворвалась в Большой зал, и еще — ее собственные заполошные слова, из-за которых все теперь наверняка считают ее как минимум чокнутой. — Если тебе так хочется рискнуть собственной жизнью, я могу устроить это и дома! — ревет Пиона и едва удерживается от того, чтобы отвесить Гарри пощечину. В первое мгновение Пиона злится на Гарри, потому что тоже считает, что он сам каким-то образом подбросил свое имя в Кубок Огня. Мгновение это, впрочем, длится оглушительно долго, все время, пока зал пораженно молчит, и до тех самых пор, пока Дамблдор не кашляет, привлекая внимание. Пионе не нужно знать, что выбор Гарри — чья-то нелепая западня, ей достаточно его двоякого взгляда и изогнувшихся в отвращении губ. Она позволяет Люциусу решать все вопросы, потому что ему дипломатия дается куда как лучше. Пионе кажется, будто она вот-вот взорвется, вспыхнет сизым магическим пламенем, и оттого сказанные другими слова пролетают напрочь мимо ушей. Пергамент в руке у нее уже весь смят и кое-где даже порван, и Пиона продолжает вертеть его, перебирать между пальцами, прекрасно осознавая, что никто не даст ей в руки оригинал документа. — Это всего лишь формальность, — говорит ей какой-то волшебный чиновник, — мистер Поттер уже признан совершеннолетним древнейшей магией, так что это всего лишь бюрократическая бумажка… Наверняка это один из тех, кто давным-давно не взял ее на работу, размышляет Пиона, рассматривая кружевные манжеты на чужой мантии. Большинство чиновников в строгом черном, а у этого нелепое жабо на шее и манжеты из такого грубого кружева, будто изначально их делали на попоны для лошадей. Пиона скашивает глаза на собственные руки, укрытые тончайшими кружевными перчатками, смотрит на спину Люциуса и хмыкает себе под нос. В конце концов нечто внутри нее щелкает, и пергамент — вместо нее же самой — загорается рыжим пламенем. Всполохи тут же оседают на стенах, а пепел — на подол строгой мантии, и Пиона вдруг ощущает себя злодейкой из сказки. Волшебники, впрочем, не читают маггловских сказок, и она запоздало пытается вспомнить, в чьем именно фольклоре существуют злые мачехи-ведьмы. Как по заказу откуда-то появляется копия разрешения, и Пиона фыркает, крепче хватаясь за руку Люциуса. Никто даже не пытается ее успокоить, только бросает быстрые взгляды отчего-то довольный Дамблдор, и оттого Пиона злится еще сильнее. Она вспоминает прочитанные темные заклинания, косится на Гарри, потому что тот смотрит куда-то совершенно мимо присутствующих, и думает, а не устроить ли и ей тоже какую-нибудь совершенно дурацкую акцию. Остальные чемпионы, трое, как и полагается правилами, стоят, сгрудившись в самом углу, и на них Пиона иногда тоже поглядывает. Она видит Седрика Диггори и вспоминает, что он довольно способный, видит ловца, поймавшего снитч в финале чемпионата мира, и видит какую-то девицу, похожую на вейлу с того же матча. Пиона невольно кривится, перекатывается с пятки на мыски и обратно, и поджигает еще одну копию разрешения. На самом деле она готова рвать и метать, потому что страшно переживает, но Люциус держит ее за руку, и Пиона сжимает губы в тонкую линию, не позволяя дурным словам оторваться от языка. — Ты не можешь мне запретить, — в конце концов рявкает Гарри, отходя от нее на добрых три шага, — ты не моя мать. В ушах у Пионы звенит, живот скручивает, будто ее ударили под дых, и она открывает рот и тут же его закрывает. Все вокруг замирает, кто-то пораженно ахает, и ничего больше не происходит, только крепче сжимается рука Люциуса. Он тоже молчит, наверняка не желая встревать, чтобы не потерять собственное лицо, и Пиона переводит взгляд на его напряженную спину. Будь Пиона на его месте, она бы залепила Гарри пощечину и приказала забыть дорогу до ее дома, однако она, вот уж нелепость, не на чужом, а на собственном месте. И с места этого, пожалуй, отчетливо видно, что Гарри прав — потому что она и правда не его мать. — Хорошо, — кивает Пиона, будто слова Гарри не причиняют ей ни капельки неудобств. Никакие другие слова не идут, Пиона захлопывает рот, потому что еще мгновение — и она позорно расплачется. В подтверждение собственных слов она просто кивает, тяжело переваливается на пятки и разворачивается, собираясь уйти. Ей больше незачем здесь оставаться, раз Гарри не считает ее своей матерью, и Пиона тянет Люциуса за собой. Она вовсе не замечает, когда именно оказывается в саду, просто падает на качели и задирает голову к небу, издавая протяжный вздох.