born to pain

      Самое страшное в человеке — это его боль. Боль, сидящая глубоко внутри, под прочным скелетом, сочащаяся по венам, смешавшаяся с кровью, сжимающая каждый орган в тисках. Но даже так истина в том, что каждый пустил ее добровольно, отдал в аренду свое тело без обозначенной цены. боль бывает разной, но уживаемся с каждой, миримся, принимаем за должное, свыкаемся. Тихо, мирно и незаметно, чтобы никто не узнал секрета о том, насколько глубокие раны, их количество и состояние, какие стали шрамами, давно забытыми, а какие все еще похожи на кровавое месиво. Выходя на улицу, примеряем все новые маски, красивые и привлекательные со стороны, носим улыбки, как аксессуар, звонкий смех для пущей убедительности, пустые слова, чтобы не выдать себя. И это все отвлекает от глаз, кои ничем прикрыть не удастся, в них нет радости и звонкости — только мольбы о спасении, сострадании, тепле и освобождении.       Но реальность иная — в ней правду продолжают прятать, улыбаясь, маскируя свои раны и боясь, что если узнают о слабости, то это принесет еще больше боли, что, будучи уязвимым, можно лишиться всего, что осталось. Их жизнь больше им не принадлежит, ими управляют страх и боль. Интересное то, что, прилагая кучу попыток очистить себя от этого, приходим к началу, постоянно возвращая ее на свое место, еще одно признание цикличности. Срок аренды прописан годами жизни, разорвать контракт, означает истечение срока. Тихое желание жить это то общее, что есть с болью. Несмотря на проявление, форму или степень боли, продолжаем жить, ибо нет других вариантов, на которые не нужна смелость.

***

— Вы делаете то, что я вам сказала? — Да. — И так, какое ваше первое воспоминание? — Я помню зимний вечер…

***

      Зимний вечер. Такой холодный и серый, окутывающий белым шаром улицы и меланхолией души, не давал и шанса на хорошее настроение. Я смотрел в широкое панорамное окно заведения на прохожих, спешащих укрыться в теплых помещениях, все игнорировали падающий снег, кой при свете фонарей выглядел, как искорки. Казалось, что я наблюдал за рыбками в аквариуме, но именно я был рыбкой. В кофейне было приглушенное освещение перед закрытием, у меня в руках натертый, пятнадцать минут как, стакан, я стоял за барной стойкой над вымытой до блеска посудой. В голове пусто, ни одной связной мысли, что несла бы в себе какой-то смысл, будто я исчерпал все свои умственные способности за день. Также я ничего не хотел, даже банально вернуться домой и лечь спать, будто я был неигровым персонажем игры, кажется, что если бы мне сказали, что-то сделать, то не задумываясь сделал бы это. Никогда бы не подумал, что я в конце концов настолько безвольный. Боковым зрением я видел большие настенные часы, чья минутная стрелка шла слишком медленно, иногда я пробовал отсчитывать секунды, хотя мне нечего было ждать, дальше двадцати секунд не заходило — сбивался. Как и сейчас семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать… — Господин Мин, я закончил ревизию продуктов и составил на завтра заказ для кондитерской. Сегодня… — на двадцать первой секунде из служебного помещения вышел Хидже. На двадцать второй секунде у меня из рук выскользнул стакан, разбившись о мраморную плитку пола. — О Боже, простите, господин Мин, я не хотел вас напугать! — Хидже быстро опустился передо мной на колени, собирая осколки. Каждое последующее действие было, как на автомате: взять полотенце и мусорное ведро, опуститься рядом, собрать все крупные осколки, слушая, как метушиться в извинениях бариста. — Это не твоя вина. Все хорошо, не извиняйся, — мой голос звучал монотонно, настолько, что вряд ли б кто-то мог разобрать и запомнить, что именно я сказал, но Хидже перестал извиняться, скрывшись в служебном помещении. Мелкие осколки, что остались под ногами, выглядели красиво, намного красивее, чем целый стакан. — Господин Мин, вы выглядите очень уставшим, я могу сам закрыть кофейню, — у Хидже в руках швабра и совок, а во взгляде будто сочувствие, перемешанное с пониманием. Похоже я выглядел куда-хуже, чем могу представить. — Все в порядке. Ты сегодня и так две смены отработал, поэтому иди отдыхай. Я со всем справлюсь, — на этот раз мне нужно было звучать убедительнее, но не уверен, что вышло, голос все также пропускал любую интонацию. — Как скажите. Тогда вам хорошего вечера, — Хидже слабо поклонился и вышел через служебные двери.       В помещении моментально стало тихо и спокойно, будто здесь и меня нет. Стулья, поднятые на столы, торчали ножками кверху, цветы по периметру политы и протерты от пыли, абажуры на дополнительных светильниках вымыты, как и полки с книгами, которые служат исключительно для декора, за все четыре года существования кофейни никто не попросил их почитать, за барной стойкой под четкую линию разложены различные снеки от корейских магазинов здоровых продуктов, а рядом пустая витрина, кою утром наполнят свежими кондитерскими изделиями, различными салатами и сэндвичами, позади меня чистые кофейные машины, аккуратно написанное мелом на стене меню, полка с топингами и пачками кофе и чая. Я осматривал все медленно, думая, что еще могу сделать перед закрытием, но ничего в голову не приходило, кроме как закончить уборку осколков. Стеклянная пыль в черном пластиковом совке похожа на звезды, и я бы мог их потрогать, но звезды не режут.       Закончив со всем, я забрал куртку и выключил свет. На улице дул пронзающий до костей морозный ветер, что нес на себе снежинки. Резкий перепад температур заставил напрячься все тело в тщетных попытках сохранить тепло. Перед тем как подняться на второй этаж здания, в котором я также снимал квартиру, остановился у пепельницы на летней террасе кофейни. В куртке лежала наполовину пустая пачка желтых кэмел, которые я неизменно курю каждый день. Пара минут легкости — пара минут в свободе от череды будних мыслей. Подцепив зубами сигарету и чиркнув пару раз старой зажигалкой, с облегчением сделал первую и короткую тягу. Вкус табака сразу осел у меня на языке, а в нос ударил терпкий запах, который еще какое-то время будет меня преследовать. «Сигареты — убивают» — читалось на пачках и в глазах окружающих, даже в моих это можно прочитать, но я смирился с тем, что за всю свою жизнь сигареты это самое безобидное, что было и могло бы быть.       Пара минут прошли незаметно, последняя затяжка совсем неприятная, так как уже горел фильтр. Потушив окурок в пепельнице, я сделал глубокий вдох и посмотрел на небо в надежде увидеть хоть пару звезд, но снег перекрывал весь обзор, назойливо попадая в глаза. Эти дни погода была достаточно пасмурная, поэтому даже без снегопада на небе ничего не видно. Я обратил внимание, что на втором этаже здания, в котором и кофейня, ярко горит свет. Нужно идти, я уже и так достаточно задержался, Сынмин может расстроиться. Поднявшись на второй этаж, я не успел даже ключи достать, как передо мной открылась дверь. На пороге меня встретила моя любовь. У моей любви прекрасные глаза, которые дарили только тепло и радость, потрясающе нежная улыбка, глубокий голос, я мог его слушать беспрерывно часами. И сейчас его «Я тебя ждал» слаще любого меда. — Привет, — я зашел в квартиру и уткнулся головой в грудную клетку Сынмина. Он поглаживал меня по спине, я чувствовал тепло рук сквозь пуховик, который так сейчас мешал, но желания хоть как-то двинуться не было. Сынмин покрывал макушку легкими поцелуями, а я забывал кто я и где нахожусь. С ним всегда так происходило, моя реальность рушилась, и я жил в красивой иллюзии. — Ты чего? Устал? — он говорил шепотом, что делало атмосферу еще более успокаивающей. Уже только за это хотелось поцеловать, но не мог допустить и сантиметра между нами, поэтому так и стоял. — Да… — я не помню, что на самом деле было в течении дня. День был обычный, но объятия Сынмина все также безупречные. — Пошли, недавно доставка приехала. Сейчас быстро подогреем и будем смотреть фильм, — Сынмин прошел на кухню, а я за ним хвостиком, держа за руку. Именно сегодня я нуждался в нем больше, чем в кислороде.       Наши вечера обычно мало, чем отличаются, мы часто смотрим кино или сериалы, при том, что недолюбливаем вкусы друг друга, едим заказанные блюда из одного и того же ресторана, ибо я не любитель экспериментов с едой, обсуждаем как у кого прошел день, чаще я просто слушаю Сынмина, ибо мои дни однообразные и неинтересные, в отличие от его. Он может часами обсуждать свою учебу в университете, а я могу часами его слушать. Последние три года я живу от вечера к ночи, а от ночи к вечеру и так по кругу. Я был мало тактильным до знакомства с Сынмином, даже лучшим друзьям не давал себя коснуться, а после стал зависеть от его прикосновений, хоть они и ощущались первое время, как ожоги. И вот сегодня тоже. Мы уволились на диван, включив фильм, который выбрал Сынмин, держа в руках тарелки с ужином. Я также налил нам по бокалу красного сладкого вина. Мне совершенно не был интересен фильм, я даже чувствовал, как засыпаю лежа головой на груди у Сынмина, иногда что-то бурча на его вопросы. Комфортно так лежать, ощущать, как он поглаживает мои волосы, дарит короткие поцелуи, дразня, как держит за руку. Если бы мне было подвластно время, то останавливал бы его каждый вечер, а потом проматывал день, чтобы быстрее настал вечер. Когда закончился фильм, Сынмин стал покрывать лицо поцелуями, уговаривая встать и дать ему сходить в душ, чтобы мы побыстрее легли в кровать, но катастрофически не хотелось его отпускать. — Мин Юнги, уже не смешно. Давай вставай с меня, ты мне всю руку отлежал, — Сынмин ущипнул меня за бок, заставляя встать. Нехотя, но все же пришлось отпустить.       Это тоже можно считать одним из ритуалов нашего вечера. Сынмин чаще всего шел в ванную первым, а я за это время успевал навести порядок на кухне, прибрать после валяний гостиную и вынести мусор. Наша такая семейная рутина приносила удовольствие. Но настроение сегодня не позволяло долго находиться сам на сам, хотелось каждую секунду быть рядом с Сынмином. Поэтому выкинув все одноразовые приборы в мусорку, я забил на уборку и направился в ванную. Ванную застилал плотный занавес из пара, сквозь который я только силуэтом мог видеть Сынмина. Он стоит ко мне спиной в одних спортивных штанах, промакивая волосы. Мне нравится ощущать насыщенный запах нашего геля для душа. Я редко меняю то, что мне нравится, поэтому этим гелем мы уже давно пользуемся, свежий запах цитруса стал прямой ассоциацией с домом и Сынмином. Я старался как можно тише подойти и обнять его, уткнувшись в спину. Но Сынмин не оценил такой шутки и дернулся, издав забавный звук. — Ты меня испугал, Юнги, — его голос прозвучал раздраженно. — Прости, просто сегодня я не могу отпустить тебя и на секунду, — положив голову ему на спину, я хотел прижаться крепче, обхватив за торс, но Сынмин перехватил руки, не давая себя обнять. — Я мокрый, а ты все еще в уличной одежде. Подожди чуть-чуть и мы пойдем ляжем, — интонация Сынмина казалась странной, но и мое поведение могло быть слишком навязчивым, поэтому я не стал придавать этому большого значения. Сделав глубокий вдох, ибо духота стала давить на голову, я хотел его послушать и выйти, но взгляд упал на шею Сынмина — маленькое темно-синее пятнышко под ухом, происхождение которого вызывало сомнение. Мои руки рефлекторно потянулись, чтобы стереть его, но Сынмин пугливо дернулся и обернулся, прижимая к торсу кофту. — Ты сегодня слишком пугливый, — я легко улыбнулся на его хмурое выражение лица. — А ты слишком тактильный. — У тебя просто какое-то пятно на шее, я хотел его убрать, — я наблюдал за тем, как костяшки руки, которая прижимала кофту, побелели, а глаза Сынмина лихорадочно бегали по пространству, при этом не разу не взглянув прямо на меня. — Тебе показалось. А сейчас выйди, пожалуйста.       Его поведение казалось мне странным, но подумав, что сейчас не лучшая ситуация для разговора, я просто вышел из ванной. Захлопнув дверь, я ощутил упадок, будто забыл там все силы, в голове на повторе появлялось пятно, что больше напоминало синяк, чем грязь, но усердно старался не обращать на это внимание. То время, которое я провел в ожидании Сынмина на диване с бокалом недопитого вина, что он оставил, было равносильно вечности, хотя прошло не больше пяти минут. Было сложно противостоять лезущим мыслям об увиденном. Не хотелось и на секунду пускать в голову сомнения, но сам факт того, что есть повод сомневаться, сводил с ума. Сынмин вышел из ванны полностью одетый и с натянутой улыбкой, только сейчас я заметил, что кофта, которую он так старательно прижимал, с высокой горловиной, как и та, что была до душа. Сердце пропустило удар, когда итог складывался самостоятельно. «Все хорошо, мы ведь не в детективе, это все совпадения» — я сам себя пытался успокаивать, но это вызвало обратный эффект. — Пошли спать… — Сынмин так и не смотрел на меня, а я так хотел, чтобы он хоть на секунду задержал на мне взгляд. — Да, пошли, — я ему улыбался самой искренней улыбкой. Хоть мысли были спутаны после все глупых догадок и количества выпитого вина за вечер, я верил в свою неправоту. Подойдя к Сынмину совсем вплотную, я коснулся его губ своими, он отвечал мне неуверенно, наш поцелуй казался горьким, но не был менее желанным. В руке был бокал с последним глотком вина. Мне пришла в голову идея, не самая лучшая, но я об этом не успел подумать и просто пролил содержимое бокала ему на свитер. Через секунду Сынмин резко отстранился от меня, посмотрел раздраженным взглядом, и молча хотел скрыться в ванной. — Сынмин, — мой голос совсем тихий, на грани шепота, боясь собственных слов. — Переоденься здесь, — я схватил его за руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони, будто успокаивая и извиняясь за свою просьбу. — Зачем? — Просто, это ведь не сложно, — я не знаю зачем. До сих пор не понимаю, чего хочу этим добиться, но все мое сознание только то и делает, что кричит, о пятне. Просто хочу успокоиться, убедившись, что мне все показалось. — Юнги, ты сегодня очень себя странно ведешь, — я знаю, ты тоже. — Сынмин, пожалуйста, — я говорил его имя, но обращался к вселенной, чтобы все оказалось неправдой. — Нет, отпусти, — он тоже перешел на шепот. — Не отпущу, — я настаивал, каждый его отрицательный кивок головой был подтверждением. Я хотел увидеть неправду, я надеялся ее увидеть. — Юнги, пожалуйста, перестань, — его голос дрожал, он стал нервно дергать рукой, пытаясь убрать мою. «Пожалуйста, пожалуйста, не так, только не это, пожалуйста» — я умолял, как мог просил, но меня никто не слышал. — Сынмин, я тебя не отпущу, — я старался звучать уверенно, но уже не в чем не был уверен. — Просто сними здесь кофту. — Не могу, — я словил его взгляд полный обреченности. — Почему? — Потому что это сделает тебе больно, — я боюсь боли, как и многие, но каждый раз я верю, что вытерплю, вот только постоянно ошибаюсь. — Ты мне уже делаешь больно. Ты не представляешь, какие догадки приходят мне в голову. Пока ты был в ванной, я думал, что сойду с ума, хотя даже и не понял, что тогда увидел, — неведение страшно, потому что домыслы убивают своей реалистичностью. — Юнги, это все разрушит. Ты ж сам уже понимаешь. Давай не знать, давай забудем, ничего не было. Один раз, я тебя прошу, — он взял меня за плечи и легко встряхнул, смотря мне в глаза, тепло улыбался — уговаривал. А я думал над тем, что действительно ли согласен на уговоры. — Снимай, — одно слово, которое разрушило буквально все. Я стоял на месте, давил настойчивостью, а сам внутри задыхался и дрожал от подступающей истерики. Я еще ничего не увидел, а уже ломался и трясся от страха. — Ты сделал этот выбор, Юнги, — он сделал шаг, но ближе не стал, мне все также холодно. Сынмин медленно стал поднимать края кофты вверх. Первое пятно, похожее на то, что и на шее, я заметил чуть выше пупка, блеклое, фиолетовое, с синими точками и желтым разводом по краям впечаталось в сознание намертво. Чем выше Сынмин задирал ткань, тем больше появлялось подобных пятен разных размеров, на каких-то виднелись отпечатки зубов. Тело Сынмина похоже на карту, а пятна, как метки, что там кто-то был. Кто-то, но не я. Засосы были везде, я невольно запомнил каждый. Метался от одного к другому, чувствовал жгучее желание на кончиках пальцев дотронуться, попробовать смазать увиденное, скинув все на жестокую шутку. — Почему? —голос дрожал, как и руки, ноги и так все тело. Это больше не догадка, не плод тревожной фантазии, а правда. — Сынмин, почему? За что ты так со мной? — дышать выходит через раз, слова буквально застревают в горле и приходиться их выдавливать. — Я хотел любви, но ты мне ее давал недостаточно! — в его взгляде читалось отчаяние, он стал лихорадочно наматывать круги по гостиной, зачесывая волосы назад, в то время как мне и шаг сделать сложно.        «Недостаточно» — моей любви было недостаточно. Вся наша любовь была недостаточной? В то время, как я умирал от любви добровольно, отдавал себя всецело и не мог представить свою жизнь без него, для Сынмина было недостаточно. То есть наша любовь, которую я боготворил и вознес на все пьедесталы идеальности — была самой примитивной и еще с таким жалким концом… — И поэтому ты забрал ее у меня?! — внутри бурлила куча эмоций от беспросветной любви до всепоглощающей злости. Он одним поступком забрал то, ради чего я жил, каждый день просыпался, проводил день и старался. Эти три года подарили мне больше смысла, чем за всю двадцатипятилетнюю жизнь до. — Тебя не было дома, ты всегда приходишь поздно, мы с тобой редко разговариваем и проводим время вместе на выходных, ибо ты вечно уставший! Почему ты не понимаешь, что невыносимо быть одиноким будучи в отношениях?! — Сынмин резко вцепился в мои плечи и встряхнул, будто пытаясь четче донести смысл своих слов. Но все путалось, я ничего не понимал, будто сознание создало блок на всю эту ситуацию. Все попытки удержать слезы не увенчались успехом, соленые дорожки потекли по щекам, а во рту появился привкус железа — я закусил щеку до крови. — Почему ты мне об этом не говорил? Пока я терял голову от любви только глядя на тебя, ты страдал! — я правда не мог поверить, что наши отношения были настолько плохи, что все дошло до измены. Разве это про нас? — Я тебе говорил, я просил возвращаться пораньше! — Сынмин выглядел злым и разочарованным, он не делился теплом, он отдавал мне свою обиду. — Сынмин, я тебе уже объяснял почему я прихожу так поздно. Ты думаешь мне самому весело торчать днями за работой? Нет, я же просил, чтобы если ты можешь, то спускайся ко мне. Посиди со мной, пока я заканчиваю дела. Кофейня внизу, тут нет ничего сложного!       Мы столько дней провели в рассуждениях по этому поводу, но в какой-то момент Сынмин просто перестал со мной обсуждать мою работу, будто все его претензии рассосались сами собой. А вот, и вскрылась правда, от которой мне так плохо, что я готов на месте выблевать все органы, достать собственноручно позвоночник, лишь бы перекрыть душевную агонию. За что он так со мной? Почему ему стало недостаточно моей любви? — А я тебе ответил, что ноги моей не будет там, весь персонал на меня пялиться, как на врага. Я им не нравлюсь, — Сынмин настолько ненавидел персонал кофейни, что был готов проводить время где-угодно и с кем-угодно, но не со мной? Так что ли? — Сынмин… Ты ведь себе это придумал, никто на тебя не смотрит. Им нет до тебя никакого дела. У них на это даже времени нет, им бы успевать обслужить всех, — я искренне не понимаю, как все до этого дошло. — Какое сейчас это имеет значение? — он злился, отстранялся, повышал тон и продолжал ходить по комнате. Сейчас я думаю, что никогда бы не хотел увидеть такую его сторону. Я бы был бы рад жить во лжи, игнорировать все попытки правды до меня достучаться, но уже пути назад нет. — Большое! Я хочу услышать почему ты забрал у меня мою любовь! За что ты забрал у меня себя?! — я кричал на него. Я кричал на него впервые за эти годы, просто потому что не мог себе позволить ранить криками того, кого люблю. Сейчас он забрал все это. — Какой ты эгоист! Я ничего не забирал. Я не виноват, что ты жил все это время в мире иллюзий! — иллюзия — пусть это все будет иллюзией. Его слова делали все новые раны, стоять все сложнее, держать себя в руках невыносимо. Меня разрывало на части от того к чему мы пришли, от того, что это все не сон. — Иллюзий… Все, что было между нами — просто иллюзия? — разве справедливо? Сознание накидывало все общие воспоминания, где мы были влюблены и счастливы — я хотел спросить за каждое, было ли то тоже иллюзией. — Нет, но… Ты меня не понимаешь, — Сынмин сел на диван и опустил голову. Я же хотел сесть рядом и притвориться, что ничего не было. — Ты прав — не понимаю. Я не знаю пойму ли когда-нибудь, — я сам себя разбивал, не давал забыть, проигнорировать и простить. Сынмин ведь просил не настаивать, но я не слушал, думал, что все обойдется. Я сам все разрушил. Ноги от этой мысли подкосились, мне захотелось сбежать так далеко, как только мог. — Ты куда? — Сынмин смотрел на меня, сквозь слезы я впечатывал в сознание его образ, даже сейчас он для меня самый красивый и любимый, но это и убивало. — Покурить. — иначе задохнусь. — Ты вернешься? — вопрос, на который не было подходящего ответа.       В голове все мысли были вперемешку, но одно я понимал четко, что не вернусь, в отличие от сердца, которое от этого осознания выло и разбивалось на мелкие осколки. Я слушал, как мое второе Я просило остаться, стереть память, не думать, заткнуть обиженную гордость и вернуться к Сынмину. Каждый шаг вперед давался с таким трудом, будто я ступал по гвоздям, что хотелось пригвоздиться к паркету и никуда не уходить, но по другую сторону сознания был Я, которого тошнило от данной ситуации, который задыхался от боли при одном взгляде на любимого и единственный способ прекратить эти пытки — побег. Иначе я не выдержу, прям там распадусь на мелкие частицы, как и моя иллюзия вечной любви, за секунду и безвозвратно. Была ли наша любовь настолько примитивной — я до сих пор не знаю.       Я задыхаюсь, уже ничего не вижу, ибо слезы перекрыли весь обзор. В горле комом встали все слова любви, которые были рассчитаны на всю жизнь и для определенного человека, которые так и останутся не озвученные, смешанные со всеми вопросами и обидой, что так усердно хотели вырваться. Я не слышал собственных всхлипов, ибо был поглощен прекрасными воспоминаниями, как каждый раз заходя в квартиру наполнялся счастьем, а сейчас выхожу полностью опустошенным.       За мной никто не гнался, меня никто не останавливал — не это ли кошмар наяву? В лицо ударил сильный ветер, а у меня и надежды не было, что это хоть как-то отрезвит мысли. Я сжался, кутаясь в куртку параллельно ища сигареты. Хотелось, чтобы это все мне просто привиделось, чтобы это оказалось видением из моей жизни в другой вселенной. Сейчас бы вернуть время на два часа ранее: покурив, я бы зашел домой, а там Сынмин улыбается мне, под его свитером нет никаких чужих засосов, и наш вечер бы ничем не испортился. Руки предательски дрожат, и так ветер усложняет зажигание сигареты. Я невольно задерживаю дыхание в попытках все-таки закурить, и начинаю дышать только когда вижу первую искорку на конце. Помогает? Нет. Дым не согревает и не наполняет. Я выдыхаю сизый клуб дыма, проходя мимо дверей в кофейню. Сейчас отвратительно от всего, что могло бы послужить предательству Сынмина. Раз уж работа тому причина — отвратительно, я не понял раньше — отвратительно. Моя любовь до гроба превратилась в сильнейшую ненависть на самого себя и окружающий мир.       Сигарета тлела быстро, невыносимо быстро. Мне недостаточно. Из пачки вынулась еще одна. Горло дерло, вот только непонятно от чего именно от табака или от всех проглоченных всхлипов. Щеки щипало морозом и теплыми слезами, я не видел куда именно иду, и мне, если честно, не было и дела где я.       Мне хотелось пить, я умирал от жажды и от четвертой сигареты. Как уже говорил — сигареты это самое безобидное, что было и могло бы быть в моей жизни. На пути виднелось яркое пятно круглосуточного магазина. Я бы может задумался о том, что выгляжу не лучшим образом, чтобы появляться на людях, но не сейчас.       Я не помню, ни как дошел до отдела с алкоголем и что выбрал, ни как заплатил и вышел. Дальше все мои действия были автоматическими. Я сел за столик у магазина и открыл первую бутылку алкоголя, закурив еще одну сигарету. Я утопал в сладких глотках, терпких затяжках и жалости к себе, в теплых воспоминаниях любви. Сознание тихо перемешивало все хорошие моменты, что все казалось слишком однотипным, а потом беспрерывно моя память показывала недавние событие. Из глаз снова потекли слезы, грудную клетку разрывало от немых криков, по неизвестной причине у меня чесалось все тело, и я не мог сдерживаться. Я расчесал себе оба предплечья до крови, истерика полностью поглотила сознание, тело ломалось и сил остановить не найдется. Иногда слышались чьи-то разговоры, совсем близко, будто их вели со мной. Не понимаю, как кто-то мог подумать, что я в состоянии разговаривать. Но вдруг чья-то теплая рука легла мне на щеку, я бы вздрогнул и отпихнул, но это напомнило руки Сынмина, он тоже так поглаживал меня по утрам, когда я не хотел вставать. На секунду подумал, что все это сон, и сейчас Сынмин будит меня от этого кошмара. Но буквально секунда, а потом пришло осознание. Даже понимая, что это не он, помня каждое пятно на его теле, которое никаким алкоголем не выпихнешь, я все равно хотел, чтобы рука так и оставалась на щеке в надежде, что может быть все-таки снится. Я прикоснулся к руке и приоткрыл глаза, смутно, но все же прочитал надпись на ребре большого пальца «born to die». «Забавно» — единственная реакция у меня в голове. Мужской голос все также хотел достучаться до меня, но я не слушал. Просто не хотелось, я все также продолжал лежать головой на столике с прикрытыми глазами. Мы рождены, чтобы умереть. Тогда вся моя любовь к Сынмину не имеет никакого смысла.       Когда я почувствовал, что проваливаюсь в сон, меня бесцеремонно стали будить и поднимать с места. Наверное, я бы возмутился и стал буянить, но мне все равно — пусть хоть изобьют до смерти. Последнее, что меня волновало — мое состояние. Меня сегодня разбили без шансов на восстановление, так пусть будет болеть то, что можно вылечить. Но меня никто не бил, мне снова убедительно пытались объяснить, а потом положили на что-то мягкое и до безумия приятное на ощупь, если бы облака имели бы текстуру, то такими они бы были.       «Пусть этот день мне приснится, пожалуйста» — никогда ничего не просите, вам не ответят.