Чтобы не оставаться внакладе, попробуйте из последних сил добиваться намеченной цели

Мне всегда хотелось поделиться этой историей, с того момента как я узнал о ней. Мой товарищ Александр Дмитриевич, о котором пойдет речь, рассказал её. Сегодня 20 июля 1928 года. Прошёл ровно 2 года со смерти Феликса Эдмундовича Дзержинского, а также, ровно 5 лет назад и произошли задатки этой истории. Слишком странно, ведь в это число умер и мой друг. Я знал его с появления на свет. И погиб он на моих глазах: его расстреляли и выбросили в Неву, не дав даже матери проститься с бездыханным телом сына. Я тогда стоял в стороне, роняя слёзы, ведь не мог ничего сделать. Пока Александра держали под арестом, я с его матерью и сестрой передавали ему некоторые вещи в крепость. Эти переживания меня с Софьей, так звали его сестру, очень сблизили и мы обвенчались. О моей биографии можно многое почитать в французских, немецких, польских газетах. Но приступим к рассказу, ведь в этом важности нет. Александр, мой давний друг-художник сгорал от огромного желания написать портрет Дзержинского. С его стороны такое внимание к биографии Феликса называлось помешанностью. На тот момент Александру было 24 года, а Дзержинскому 46 лет. Я всячески пытался отговорить товарища от затеи с портретом, ведь глава НКВД мог не стать слушать его, что могло расстроить парня. Я тогда был с ним, когда мы очередной раз приехали к Кремлю. Сегодня Александр вёл телефонный диалог с секретарём Феликса, и ему дали добро на проведение встречи. Я же решил остаться в повозке: мне не следовало попадаться на глаза большевикам, потому что во время правления последнего императора я писал портреты царских княжон, и был очень уважаем в августейшей семье: этому доказательством были сотни писем от цесаревен и Александры Фёдоровны. Зная мою фамилию, заметя в любой подворотне, на моё «предательское имя» уже был бы совершён донос, и тут же немедля меня приставили к стенке, направляя десяток винтовок, или надели петлю на мою шею. Я не был рад такому исходу. Александр Дмитриевич тихо и нерешительно постучался в кабинет Дзержинского. За дверью прозвучало холодное и равнодушное: «Да! Войдите!». Зайдя в маленькую комнату, обставленную мебелью из кедра, с зелеными обоями, он замялся возле входа, и смог только кивнуть в знак почтения и приветствия. Дзержинский сидел за небольшим столом, на котором было много бумаг для печатей. Он поднял свои красные, уставшие глаза, будто не спал неделю точно, на Александра и произнес: «У меня нет времени на молчание. Прошу к делу». Художник оступился на ровном месте и чуть не упал. Сделав шаг вперед, Александр начал: «Я хочу написать ваш портрет. Позвольте мне. Моя столь молодая жизнь ничего не стоит, только лишь эта картина сможет обрести во мне покой». — быстро проговорил он это, перебирая край листа бумаги, которую держал в руках. Феликс не сразу понял, о чём ему говорил этот молодой человек. Приподнявшись со стула, переспросил: «Простите, написать мой портрет? Я вам французская барышня чтобы позировать? Мне некогда. Ступайте!». Он опять устремил свой взгляд в записную книжку, пытаясь показать своё безразличие к молодому человеку. «Я не помешаю вам, Феликс Эдмундович. Вы будете работать, а я буду приходить писать портрет. Ни слова, ни другого постороннего шума вы не услышите! Я прошу вас! Да я хоть на колени встану перед вами!». Александр Дмитриевич смотрел умоляюще и ждал ответа. Его слова звучали слишком по-детски и не убедительно. Дзержинский сжалился над воплями юноши и вздохнувши сказал: «Завтра, в этом кабинете, ровно в семь утра. Без опозданий. В два часа мне надобно будет уехать». Феликс почти незаметно улыбнулся и метнул взгляд на дверь: «Вам пора». — «Большое спасибо! Я приду непременно!» — Александр засиял от счастья и низко поклонился, не понимая своих действий, и тут же удалился за дверь. Вернувшись обратно ко мне в повозку, он крепко обнял меня. Мне лишь оставалось обнять его в ответ. «Коля! У меня получилось! Получилось! Господи, спасибо! Поедем в церковь?». Радость Александра прервал я, дав ему слабый подзатыльник: «Саша, какая церковь, твою мать! Сколько раз говорили об этом!». Я усмехнулся и погладил его по плечу. Господь в нашей стране на данный момент был запрещён, поэтому такова была моя реакция. Мы приехали ко мне на квартиру, и он тут же лёг на диван, закрыв лицо руками, вспоминая раннее произошедшее. Александр часто оставался у меня: его квартира была занята сестрой. Я поставил крепкий чай и кусок хлеба на маленький стульчик возле дивана. Оставшийся день я читал книгу, а Александр готовился к завтрашнему дню, собирая портфель. Подойдя к Кремлю, Александр увидел, что в окне кабинета Дзержинского уже горел свет. Ровно в семь часов он стоял возле двери. Постучав, ему также как в прошлый раз холодно и задумчиво ответили: «Да, войдите!». Зайдя в уже знакомую комнату, Александр поставил на лавку портфель: «Здравствуйте», — он проговорил это немного дрожащим голосом, хотя пытался показать свою уверенность. Дзержинский смотрел в окно, и когда повернулся на его лице была прекрасная спокойная улыбка, которая очень подходила ему, не смотря на серьезность характера. «Располагайтесь», — Дзержинский глядел на Александра тепло, а после опять стал серьёзным, — «Я буду подписывать документы, а вы рисуйте». — «Да, именно так и поступим», — Александр улыбнулся по-юношески, и принялся доставать самый простой мольберт, который сделал сам ещё будучи подростком, и холст с карандашом. Выставив все материалы для работы, он принялся рассматривать черты лица Дзержинского, перенося их на бумагу. «Давно ты портреты рисуешь?» — Феликс отвёл взгляд на бумаги, перебирая их. — «Отучился в Екатеринбургском институте, потом приехал в Москву, сейчас подрабатываю. Мать больна». Александр Дмитриевич был очень увлечён процессом. Посматривая на Дзержинского, он иногда улыбался, но тут же опускал взгляд на холст. И Феликс изредка поглядывал на Александра. В кабинете было прохладно. На столе Дзержинского лежало множество документов для подписания расстрелов, строительства правительских зданий, университетов. В комнате царила тишина, которую нечем было прервать: они незнакомы, слишком разные. «Ты случайно не знаешь Николая Михайловича Щепина-Ростовского?» — Дзержинский спросил это достаточно серьёзным тоном. Александр Дмитриевич пытался понять вопрос и сформулировать свой ответ, ведь это была моя фамилия, имя и отчество. «Я не знаю такого». — Александр не взглянул на Феликса, чтобы тот не увидел в глазах ложь. Время подошло к двум. «Вы можете идти, время закончилось». — Он понял, что Александр ему соврал. Дзержинский встал из-за стола и указал на выход: «Прошу, Александр Дмитриевич. Послезавтра, в семь часов, будьте здесь». Александр улыбнулся и ретировался за дверь. Теперь всегда по приходе домой от Дзержинского, он в подробностях рассказывал о происходящем мне. Я знал каждую мелочь. Думаю, кроме меня он никому об этом не говорил. Меня уже тогда часто стали вызывать на допросы по разным обвинениям, которые мне никак не принадлежали. Об этом можно почитать во французской газете. Отношения у них стали только лучше. Они часто виделись не только по работе: выпивали вместе в малоизвестных барах, но чаще в кабинете Дзержинского происходили встречи. Прошёл уже месяц с того, как Александр пишет портрет: теперь по вечерам. Уже был сентябрь. Александр Дмитриевич приходил к Дзержинскому около восьми часов вечера, снимал лёгкое пальто, потому что на тёплое не хватало денег, и светлое: «Здравствуйте, Феликс!», — звучало в маленьком, неуютном тогда кабинете. Теперь Александр протягивал руку Дзержинскому. — «Александр, здравствуй!» — Феликс при приветствие всегда улыбался, и улыбка ему опять же, была к лицу. Обменявшись рукопожатиями, они оба приступали к своей работе, иногда посматривая друг на друга. Дзержинский сегодня был серьёзным и менее разговорчивым. «Феликс, что-то случилось?» — Александр не посмотрел на него, и он не взглянул тоже. «Нет. Всё нормально. Работы много», — протирая пальцами слишком красные глаза, ответил Дзержинский, — «Ах, да. Ты говорил, что скоро портрет будет закончен, и я хотел сделать тебе маленький подарок на память». — взяв из шкафчика стола коробочку, он протянул её Александру. «Феликс!», — он удивлённо принял протянутую маленькую, бархатную зеленую коробку, а открыв и вовсе пал в недоумение: в ней лежала серебряная цепочка, которая по-своему смотрелась красиво и особенно, хоть в ней и не было ничего примечательного, — «Феликс? Вряд-ли я стою такого подарка. Зачем же?». — Александр встал со стула и уставил на него свои юношеские карие глаза. «Позволишь надеть на тебя?» — Дзержинский улыбнулся искренне и подошёл к Александру: «Ах, какая у него была улыбка!.. Она сводила меня с ума, Коля! А его голос…». Феликс, взяв цепочку аккуратно надел на Александра, прежде, якобы «случайно» коснулся его шеи пальцами. Наклонившись к его уху, он шёпотом произнёс: «Прекрасней тебя может быть только звезда на Спасской башне».