you call the shots, babe (i just wanna be yours)

Гави всегда был привязан к красному цвету. В национальной сборной Испании он был облачен в красный. Майка, шорты, носки — всё красное и украшено золотом. Его форма "Барселоны" была украшена красной полосой в том же культовом стиле, что и у его футбольных кумиров: Месси, Суареса и Неймара, в ряды которых он вступил совсем недавно. Красный цвет был напоминанием обо всём, чего добился Гави. Это было свидетельством того, что всё детство было посвящено одной цели. Красный цвет означал успех, страсть и неумолимость. Но Гави всегда считал, что красный цвет лучше смотрится на Педри. Педри, который ярко краснеет, когда его разрывает от удовольствия, задыхается и распластывается на простынях. Он красный от желания и переполняющего его удовольствия, когда кончает. Когда он кончает, он так прекрасен, что у Гави перехватывает дыхание. Лицо перекошеное и раскрасневшееся, уязвимое в том, что является секретом для всех, кроме Гави. Это посылает мурашки собственнического удовлетворения по его спине, от знания того, что никто другой не увидит, как Педри так чертовски красиво кончает на его члене. Этого достаточно, чтобы он опьянел от этого. Гави винит алкоголь в том, насколько беззастенчивым он себя чувствует. Всего несколько часов назад "Барса" выиграла финал Суперкубка. Как будто что-то щёлкнуло в молодых игроках: и Гави, и Педри забили по голу. Команда, не стесняясь своих празднований, решила штурмовать какой-то элитный клуб, название которого Гави уже даже не мог вспомнить. Сейчас это вряд ли имело значение; в то время как их товарищи по команде обнимались с безымянными девушками в клубе, Гави и Педри знали, с кем они пойдут домой с тех пор, как покинули поле. Уровень эндорфина после матча все ещё был на пределе. Тёплое, парящее ощущение от напитков приводило в эйфорию, одаривая предвкушением. Спустя несколько часов после того, как они, наконец, выбрались из клуба, тихонько поглаживая руками талии и бормоча обещания, Гави чувствовал, что Педри поглощён желанием ещё больше, чем он сам. Тепло разливается по его телу, как тёплый мед, просачивается в голову, пока всё, о чем он может думать — это его лучший друг и особый красный оттенок его губ, когда Гави целует его как следует, целует его, прижимает к простыням и заставляет кончить. Бутылка красного вина на прикроватной тумбочке и шкаф как единственные свидетели его тихого признания. Лицо Гави раскраснелось, оно того же оттенка, что и вино. Он сжимает пальцами прохладную бутылку, пытаясь успокоиться, едва чувствуя её холод. Что-то дергается на задворках его сознания, настойчивое желание. Это не первый раз, когда они занимались сексом, но что-то нависает над ними, какое-то противоречие приостанавливает их в этот момент. Больше ничего не существовало за пределами четырёх стен их спальни. Он хочет Педри. Он хочет, чтобы с его раскрасневшегося тела бежали капли, и он был разложен на простынях вот так. Он хочет, чтобы Педри разваливался для него на части, кусочек за кусочком, снова и снова, пока он не сможет дышать. Это то, в чём признался Гави, когда они оба были расслаблены от вина, и Педри, пританцовывая, проводил его до спальни и завернул их обоих в простыни. Один из их телефонов прокручивает какой-то плейлист на кухне, слабая музыка теряется в звуках дыхания, скрипе кровати и скользких звуках того, как Педри разжимает пальцы. Гави чувствует, как его сердце бьётся где-то в горле. Педри у него на кончиках пальцев, он знает каждый вздох и стон, знает глубокий, прекрасный секрет того, что такой Педри создан только для него. Но он также слишком хорошо знает этого мальчика, знает, что ему нелегко будет раскрыться в самом уязвимом месте. Если он хочет такого Педри, он должен быть неумолим. Он должен действовать медленно и постепенно, пока Педри не расколется за него. Поэтому он двигается медленно, и Педри улыбается, раздвигая ноги ещё шире, чтобы позволить Гави овладеть им. Вино делает Педри смелее, и это освобождает все мысли в голове Гави, пока они не выплескиваются наружу. — Ты такой красивый, — шепчет он, когда Педри так раскрывается под его пальцами, горячий и чувствительный, распластанный на простынях. Красный, красный проступает на его коже и ярко окрашивает открытый рот. — Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя хочу. Педри одаривает его змеиной ухмылкой, расслабленный вином. — Так скажи мне. У тебя впереди вся ночь, Гави. Расскажи мне, как сильно ты меня хочешь. — Я хочу заставить тебя кончить, — Гави не может сдержать рвущихся наружу слов, пьянящих воспоминаниями о том, как хорошо выглядит Педри, когда изгибается в экстазе на простынях. — Я хочу заставлять тебя кончать снова и снова, пока ты больше не сможешь этого выносить. Пока не станешь полностью моим, пока все остальные не станут никем для тебя. — Слова остаются невысказанными. У Педри перехватывает дыхание. Гави знает его, знает каждую эмоцию, скрытую на его лице. Он может видеть свое желание, отражающееся в карих глазах, смотрящих на него в ответ. — Я хочу тебя слышать. Хочу смотреть, насколько тебе нравится. — Гави сейчас не может удержаться от грехопадения. — Я хочу заставить тебя плакать. Пальцы крепко путаются в волосах, когда Педри притягивает его к себе для глубокого поцелуя. Гави целует его в ответ. Он хочет увидеть, как его рот ещё сильнее покраснеет и покроется синяками. — Ты можешь заполучить меня. У тебя всегда есть я. Гави делает всё, чтобы не трахнуть его прямо сейчас, так сильно, как они оба хотят, но он должен держать себя в руках. Педри лениво цепляется лодыжкой за спину Гави, пока тот пытается унять сердцебиение, рот раскраснелся от поцелуев и вина, а на губах самодовольная, жаждущая улыбка. — Не засыпай на мне перед работой, Пабло. — Я собираюсь не торопиться с тобой сегодня, — обещает Гави. Он не может сдержать обожания, которое сквозит в его голосе. Ему это нравится, ему нравится огонь Педри и то, как он заставляет Гави таять, разрывая его и себя по швам. Ему нравится, как Педри улыбается ему, нагло и разгоряченно, обхватывая рукой свой член. От вида того, как он гладит себя, у Гави кружится голова. — Ты сказал, что заставишь меня кончить, не так ли? — Он ухмыляется: — Или я должен сделать всё сам? Гави подтягивает лодыжку и вытаскивает пальцы. Педри издает чудесный хриплый звук. — Я заставлю тебя кончить, я обещаю. — Он прижимает головку своего члена к дырочке, и голова Педри откидывается назад. — Я дам то, что тебе нужно. — Тогда давай, — выдыхает Педри. — Возьми меня. Он никогда не перестанет пьянеть от того, как Педри открывается для его члена, от того, как его лицо расслабляется от того, что он наполняется. Его рот приоткрывается, глаза трепещут, дыхание сбивается, а тело напрягается. Красный румянец разливается по его груди и поднимается к горлу, когда Гави толкается глубже в желающее тело. — Так хорошо? Педри кивает, нахмурив брови, сжимаясь вокруг него, следуя медленными импульсам, пока он приспосабливается. Гави гладит его по бедру и оставляет поцелуй на груди Педри. Его сердце наполняется теплом. — Я отдам тебе всё, — шепчет он. — Я заставлю тебя чувствовать себя так хорошо, что ты не сможешь этого вынести. Глаза Педри горят похотью, когда он наклоняется, чтобы поцеловать его глубоко, постанывая, открываясь ему. — Сделай это. Они пьяны, у них кружится голова, и они падают друг на друга. Педри лежит под ним, запустив руки в его волосы и крепко обхватив бедрами его поясницу, пока Гави трахает его. Педри так хорошо выглядит в таком виде, слегка приоткрыв рот и покраснев, задыхаясь от удовольствия. "Жадный", — думает Гави, прекрасно зная, что он такой же или ещё хуже, что он готов проглотить этого мальчика целиком. Должно быть, в чём-то неправильно прижиматься губами, зубами и языком к прелестному горлу Педри, слышать его прелестные звуки, заставлять его кожу краснеть так сильно, что тот не сможет скрыть это своей футболкой — должно быть, неправильно любить всё это, любить судорожные вздохи, которые он издает с каждым покачиванием его бедер, любовь Гави — это полностью разрушать Педри. — Посмотри на меня — просит Гави, потирая большим пальцем отметину. — Это то, что тебе нужно? Глаза Педри распахиваются, и он улыбается, немного неуверенно. — Конечно, да-да... — Его пальцы сжимаются на простынях, когда Гави меняет угол наклона, и его слова превращаются в стон. — Ты... ты можешь двигаться жестче. — Не могу, — Гави качает головой. — Не хочу утомить тебя слишком рано. Он снова намеренно замедляет ход, просто чтобы посмотреть, как Педри виляет бедрами и пытается ускорить его. — Просто расслабься. Я заставлю тебя чувствовать себя хорошо Педри облизывает губы, медленно и снисходительно, и Гави накрывает еще одна волна жара. Красный цвет никогда не выглядел лучше. — Ты всегда получаешь то, что хочешь. — Я знаю, не так ли? — Гави почти не может в это поверить. Он всегда хочет так много, и Педри всегда рядом, чтобы сказать: "Ты можешь взять это, ты можешь заполучить меня". Видеть, как Педри подходит к краю, похоже на поклонение. Это захватывает дух, это заставляет голову Гави кружиться. Хочется, не отрываясь, смотреть, как его лицо искажается, а его покрытый красными пятнами рот приоткрывается, чувствовать, как он напрягается, задыхается и кончает. Гави наслаждается ударной волной удовольствия, слыша стоны Педри, когда он трахает его во время оргазма. Видя, как он дрожит и взвинчен, наконец, издает ошеломленные звуки. — Боже. Глаза Педри всегда немного затуманиваются после того, как он кончает один раз, затуманиваются похотью. Это томно и красиво, как звучание низкой ноты виолончели. Трудно захотеть перестать двигаться, потому что Педри чувствует себя так хорошо, что ясно из прерывистых тихих звуков, которые он издает, когда удовольствие колеблется на грани чрезмерного. Он замирает, и Педри откидывается на подушки, грудь вздымается от облегчения и удовольствия. Гави прокладывает поцелуями путь вверх по его груди, ощущая слабый соленый привкус. — Я позабочусь о тебе. Рука Педри медленно скользит по его волосам и направляет его на новый поцелуй. — Чувствуешь себя хорошо? — спрашивает Гави в его покрасневший, распухший от поцелуев рот. Обычно он не такой разговорчивый, но сегодня вечером ему нужна уверенность, нужно знать, что Педри хочет его так же сильно. Педри проводит зубами по его нижней губе и снова целует его в подтверждение. Гави дергает бедрами, ловя отголоски чрезмерной чувствительности, от чего у Педри перехватывает дыхание. — Скажи мне, когда... — Гави ёрзает, изо всех сил стараясь оставаться неподвижным. Приятные слуху стоны Педри, его волосы, завитые по краям от пота, туманный блеск удовольствия — всё это заставляет его гореть и ускользать его мысли, они скатываются в желание, как тающий воск. Он хочет трахнуть его просто так, чтобы он рвался на кусочки и скулил, требуя большего и слишком многого. Он хочет погубить его. — Ты можешь двигаться. — Педри приподнимается, рука скользит, чтобы коснуться головки своего члена. Гави сильно толкается, и Педри откидывает голову назад, на его шее выступают сухожилия, он цепляется за простыни. Если бы Гави был лучше, добрее, менее жаден к нему, он был бы нежен. Он не стал бы трахать его так глубоко, пока он всё ещё дрожит от своего первого оргазма, удовольствие заставляет его корчиться, изгибаться, задыхаться и умолять. Но Педри не хочет, чтобы было нежно и сладко, не сейчас. Он хочет всего, всё, что Гави может ему дать, хочет, чтобы его трахали до рыданий. Он вцепляется в спину Гави, задыхающийся и нуждающийся. Шёпот о большем, будто молит: "пожалуйста, ты мне нужен". И Гави никогда не мог сказать ему "нет". Он наклоняется вперёд и покусывает чужую покрасневшую шею, не прекращая движения бёдрами. Он наслаждается прерывистым дыханием Педри. — Как дела, детка? — Он едва держится на ногах. Боже, он хочет Педри, он хочет трахать его до тех пор, пока они оба не затрясутся от кайфа. Педри тяжело дышит, вцепившись в простыни, и когда он пытается заговорить, это почти скулёж. Гави чувствует, что он сам уже почти разваливается на части, что так близок к своему собственному финишу, что ему приходится отвернуться и прикусить внутреннюю сторону щеки. — Продолжай, — молит его Педри. — Боже... — Бёдра Гави толкаются вперёд, жёстко и со скрежетом, и Педри издает сдавленный звук желания. — Ты такой... ты так нуждаешься во мне. —Чёрт, Гави, — Педри, похоже, больше ничего не может требовать, не с этими широко раскрытыми глазами и тем, как он умоляет о большем, все ещё дрожа от своего первого оргазма. — Нуждающийся, — снова говорит Гави с благоговением. — Такой хорошенький, такой жадный. Он видит, как Педри пытается подобрать ответ, смущённый словами Гави, и крепко целует его. Он чувствует на языке вкус сладкого шоколада и красного вина. — Ты такой красивый, когда ты такой, — хвалит Гави и начинает трахать его сильнее, ещё глубже, заполняя его полностью, вырывая эти задыхающиеся мольбы из его рта. — Ты губишь меня, сводишь меня с ума. — Пабло, — всхлипывает Педри, и его имя посылает волну горячего удовольствия в низ живота. Гави стонет от потребности и обхватывает рукой сверхчувствительный член Педри, поглаживая большим пальцем головку и заставляя его почти рыдать. — Педри, Педри, повтори это ещё раз, пожалуйста, произнеси моё имя Глаза Педри остекленели. Он принимает так много, слишком рано, и, Боже, как прекрасно он выглядит, делая это. — Пабло... — Он едва может выговорить это слово, всё прерывается слезливыми звуками. — Пабло, это так... так много, пожалуйста. — Я знаю, и у тебя всё так хорошо получается. — Гави приподнимает бедро Педри и проскальзывает глубже. Педри может только содрогаться и позволять ему изгибать свое тело, как ему заблагорассудится. — Ты можешь кончить снова ради меня? Педри выглядит ещё более раздавленным и полностью открытым, когда отвечает на это, его стоны застревают где-то в глубине горла. Равномерное покачивание бёдер Гави вытягивает из него слова в виде всхлипов, когда его спина выгибается, и он сжимает простыни: — Да, да, да... я хочу... хочу кончить для тебя. Это так, так необычно — видеть Педри полностью раздавленным и уничтоженным, как он дрожит с каждым ударом сердца, с каждым мгновением затуманенных пустых глаз и жарких стонов, которые он может издать. Гави — единственный, для кого он такой. Никто больше не знает, на что похож Педри, когда он отказывается от своих масок и зеркал. Глубинная часть его сознания наслаждается всем этим, она хочет, чтобы Педри был таким всё время, такой великолепный, переполненный его членом, не способный ничего делать, кроме как выдыхать его имя. Принимает его так хорошо. Кончает только ради него, ради Гави. Это Педри, парень, которого Гави любит так сильно, что у него перехватывает дыхание, сейчас лежащий перед ним с жемчужинами слёз на ресницах. Педри, разрушенный и умоляющий о большем, чтобы Гави трахнул его, сломал и заставил кончить, пока он не разрыдается. Он так хорошо относится к нему, что оставляет Гави бормотать “ангел, малыш” ему в волосы, когда тот кончает. Вид запястий Педри, прижатых к простыням, то, как из него будто выкачали всё напряжение и силы, дрожащие спазмы его тела вокруг члена Гави, когда он переживает свой оргазм, прерывистые вздохи, срывающиеся с его губ. Всё это похоже на искусство, как будто Педри — шедевр, и прикасаться к нему — святотатство. И всё же Гави уложил его на простыни, заставил умолять и плакать о большем. — Ты нереальный, — хвалит Гави. — Ты такой красивый, когда кончаешь, такой великолепный и совершенный, я ничего не могу с этим поделать. Не могу сдержать желания трахать тебя, пока ты не кончишь на моём члене, вот так. Педри хнычет, его грудь вздымается. От похвалы у него в голове все путается. — Ты понятия не имеешь, как хорошо ты сейчас выглядишь. — Слова Гави вырываются наружу и спотыкаются друг о друга, когда он продолжает трахать его, продлевая оргазм и приводя к чрезмерной стимуляции, пока Педри не начинает корчиться. — Ты всегда, всегда так хорошо выглядишь, когда вот так краснеешь. Когда ты такой для меня. Я люблю это. Я так сильно тебя люблю. — Пабло, — умоляет Педри срывающимся голосом. Он выглядит совершенно ошеломленным. Он больше не знает, о чем просит, хочет ли он бо́льшего или это слишком много. Гави не может сдержаться и из-за алкоголя, и красивого раскрасневшегося лица Педри, и своего прерывистого имени в этих прекрасных устах. Они сближаются, дрожа от жара, и он слышит, как Педри выдыхает его имя: — Пабло, пожалуйста, — прижимаясь к его коже. — Ты так хорошо справился. — Гави проводит дрожащими пальцами по его волосам, ореолом лежащими на простынях. Их тела скользят друг по другу, медленно и тепло. Педри выглядит таким красивым и выжатым, что у Гави щемит сердце. — Такой красивый, я так сильно тебя люблю. Его большой палец рисует круги на бедрах Педри, где его пальцы оставили свои отпечатки и синяки. — Я люблю тебя, — повторяет он, благоговея перед правдой. Он хочет, чтобы Педри всё время чувствовал себя так хорошо. Он хочет отдать ему всё. Педри переворачивается и утыкается носом в его шею, тяжело дыша. Его взгляд стеклянный и пустой от удовольствия и усталости. Гави наблюдает, как он преодолевает плавающие волны оргазма, делая вдох, прежде чем они оба снова погрузятся в него. Всё, что они могут делать, это целоваться и прижиматься друг к другу, пока волны не успокоятся настолько, чтобы прикосновение не было слишком болезненным. По животу Педри стекает так много белого доказательства безжалостного удовольствия, почти слишком много, но Педри всё ещё любит это, нуждается в этом, принимает это. Он дергается, из него вырывается хриплый звук, когда Гави обхватывает пальцами его член. Его глаза тёмные, полностью преданные, податливые, готовые и ошеломленные. — Ты можешь кончить ещё раз для меня, детка? — Гави рисует мягкие круги на чужих запястьях, затаив дыхание, руки его парня дрожат. Педри задыхается, пытаясь издать хоть какие-то звуки. — Не могу, это... пожалуйста, этого уже...слишком много. — Это последний, я обещаю. Ты был так добр, ты так хорошо относишься ко мне. — Гави целует внутреннюю сторону его колена, проводя кончиками пальцев по дрожащей груди Педри. Его сердце колотится. Он любит его. Он так сильно его любит. — Тебе не нужно двигаться, ты можешь отпустить всё. Я позабочусь о тебе, обещаю. Я прямо здесь. — Это так... Пабло, пожалуйста. — Он вздрагивает, хватая ртом воздух. — Так много. — Я знаю. Я здесь, Педри, — обещает Гави, навсегда, полностью. Он всегда проигрывал своим чувствам к Педри, и это нормально. Это всё, чего он хочет. — Я прямо здесь, я обещаю. Я люблю тебя, я так сильно люблю тебя. Его ресницы слиплись от слез, а щеки покраснели, и он выглядит совершенно обезоруженным, и Гави это нравится, и он любит его так сильно, что это причиняет ему боль. — Скажи мне, чего ты хочешь, детка. Ты хочешь кончить снова? Педри выглядит разбитым, едва способным выдавить слова изо рта. — Я хочу... я хочу, чтобы ты трахнул меня снова, — наконец выдыхает он. — Скажешь мне? Скажи мне, как сильно ты этого хочешь. — Я хочу кончить, пожалуйста. Трахни...Гави, пожалуйста, трахни меня, — умоляет он самым красивым, надломленным тоном, и Гави всегда даст ему то, что он хочет. Гави берёт его медленно, нежно и горячо, его собственные руки дрожат от усилий удержаться на ногах, дыхание смешивается в полудюймовом промежутке между их телами. Педри принимает его, принимает его так хорошо, сжимаясь вокруг его члена, распластанного по простыням. — Я люблю тебя, — говорит он, как молитву. — Ты так хорошо справляешься, Педри. Мой прекрасный Педри. Гави целует его и медленно гладит, отпечатками своих пальцев он прослеживает линии чужого тела, как медленный ручеёк красного вина, как капля жидкого меда, пока напряжение внутри него не спадает, и Педри всхлипывает, издавая прекрасный прерывистый звук, и кончает в последний раз, тяжело, почти сухо, сильно. — Я люблю тебя, — выдыхает он, содрогаясь всем телом, и Гави поглощает острая потребность в его словах. Педри сжимается и дрожит, такой полностью разрушенный и подавленный. — Пабло, я люблю тебя, я люблю тебя... — Я так сильно люблю тебя, — Гави трясет, до самых костей. — Я так сильно люблю тебя. Ты так хорошо все это принял. Он вырывается и вновь прижимается ладонями, втираясь в красивые бёдра Педри раз, другой, прежде чем кончить, кровь стучит у него в ушах, а белизна оседает на коже Педри, как капли дождя. Педри выглядит развратным, это единственное слово, которым можно описать его состояние: запрокинутая голова, дрожащие бедра, с которых капает белесая жидкость. Гави ложится рядом, кровать скрипит, он целует Педри везде, куда может дотронуться, так нежно, как он того заслуживает. Педри едва может пошевелиться, слишком измученный, чтобы делать что-либо, кроме как дышать и целовать его в ответ медленными, нежными движениями. У его губ вкус вина и любви. Гави шепчет напоминания о том, как ему было хорошо с Педри, ласково прижавшимся к его груди в тёплой ванне. Чувствуя, как жар пара обжигает их кожу, они медленно снова соединяются. Красный жар цепляется за них, когда Гави ведет Педри обратно к кровати и падает на неё. Пальцы Педри свободно сжимаются в его руке, и Гави засыпает. Красные отблески пляшут под его веками.