Перед рассветом

      Новый день — старые проблемы. С такой мыслью, противно отстукивающей рваный ритм о черепную коробку, открыл глаза Эндрю. Он смотрел в потолок, надеясь, что сознание ещё сможет соскользнуть в сон. Это стало проблемой в последний месяц: что ни день, то вынужденный ранний подъём. Организм будто пытался каждый раз поставить новый рекорд. Вначале он говорил себе, что проснуться в восемь — не страшно, можно гордо назвать себя нормальным. Видя на часах семёрку, Эндрю вспоминал слова Рене «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт» и ещё раз убеждался, что религия не его тема. Единственное, что он бы принял от Бога в такое время, — это кружку кофе. Но, видимо, этот старик или кто там имеет предрассудки к работе бариста или к Эндрю. После трёх подъёмов в шесть утра он шутил, что его передали другой инстанции из-за богохульства. Но стрелка, будто средний палец, указывающая на пятёрку, отбивала желание шутить, но служила веской причиной ненавидеть каждого встреченного по пути на работу человека.       И вот сегодня новый день — новый рекорд. Четвёрка, еле видимая в предрассветной серости, казалась насмешкой. Жестокой насмешкой то ли его организма, то ли вселенной. Слишком мало времени для сна. И сколько бы Эндрю ни пытался себя убедить, что нужно просто закрыть глаза и подождать, он знал, что это не так, заснуть не выйдет. Можно упорно лежать, пытаясь обыграть грёбаную вселенную, но это в большей мере саморазрушительно и не принесёт удовольствия. Он знал, он пробовал, он готов был сдаться и признать, что не в порядке.       Парень резко сел, с бессильной злостью на самого себя отмечая, как закружилась голова от резкой смены положения и заныли мышцы спины и рук. Пара движений для разминки под перехруст если не всех, то большинства суставов.       «Интересно, можно ли случайно свернуть шею во время зарядки? Невероятно тупая смерть».       Одеяло улетело куда-то за поле видимости. Парень, поставив чёткую цель — ароматный кофе с молоком и сахаром, большим его количеством, — намечал в голове ориентиры движения, чтобы не повстречаться со стеной на повороте или косяком двери. Это не первое утреннее путешествие, сопровождаемое полным отсутствием желания включать свет. Эндрю научен горьким опытом и не пойдёт, пока точно не вспомнит, сколько шагов нужно сделать до плавного поворота на небольшую кухню. Маршрут в голове построен, а значит, пора начинать этот день. Уже стоя в дверном проёме, он вскинул руку, показывая средний палец ехидным стрелкам и цифрам на часах. Пусть их утро тоже будет испорчено, он не собирается быть единственным страдальцем в этой квартире. Но часы лишь продолжали издавать мерное «тик-тик-так».       Девять шагов, прямо как количество часов для сна, о котором он уже только мечтал. Остановка. Через дверной глазок луч света падал внутрь его квартиры. Эндрю наступил на чужое светлое пятно, притаившееся на его ковре, в его квартире. Но не удовлетворился результатом, наглый «пришелец» захватил ногу, разместился на ней так, будто его приглашали. Тогда парень, преодолевая лень, нащупал крышку и прикрыл дверной глазок. «И так будет с каждым». Минутное замешательство. «Кухня это направо, Эндрю», — обратился парень мысленно сам к себе. Развернувшись, он толкнул дверь и вдруг вспомнил о подарке Ники — двух широких браслетах с надписями «Право» и «Брат, это не право». Семейные шутки о его ссоре со сторонами всегда раздражали, но сейчас он всерьёз задумался о том, чтобы откопать браслеты и начать их носить.       Комната, которую он условно считал кабинетом-гостиной, встретила его тишиной и всё той же предрассветной серостью, чуть подкрашенной светом уличного фонаря. Его Эндрю выгонять не стал. Но что-то было не так, не так, как он оставил с прошлой ночи. Взгляд медленно скользил по предметам, сверяя их расположение с воспоминаниями. Ёлочный шар закатился под стул — «Нужно вернуть на ёлку». Стопка книг на стуле — «Да, я перенесу их на полку, когда повешу её, конечно же». А вот и сама полка укоризненно подпирает стенку, норовя съехать на пол. На столе — листы, пара карандашей и нож для их заточки. Ники всегда удивлялся его нелюбви к точилкам. Но Эндрю не уставал повторять, что точилка — это смешно, маленькое лезвие, которое спрятали в кусок пластмассы, заточили из-за страха, что оно может поранить. Эндрю же хочет быть честен в рисовании. Для него это проявление свободы, а значит, и все инструменты должны обладать свободой. Если он поранился о нож, это только его оплошность. Кузен лишь крутил пальцем у виска и, отодвигая подальше «опасный» инструмент, переводил тему разговора.       Сейчас Эндрю был очень рад острому другу, потому что порядок комнаты нарушала оконная ручка. Он никогда не проворачивал её до упора, сейчас же она смотрела строго вниз.       «Интересно. Кто-то заглянул в гости, но решил не здороваться».       Парень захватил нож и развернулся, понимая, что осталась только одна комната, в которой можно спрятаться, если «гость» ещё в доме. Он аккуратными и тихими шагами дошёл до входа в кухню и, собравшись с мыслями, толкнул дверь. Эндрю был уверен, что никого не увидит, потому что, откровенно говоря, вору нечего делать на кухне, а значит, он уже покинул дом.       Но в квартире всё же оказалось на одного прямоходящего и, возможно, разумного больше. В последнем он сомневался, потому что разумный домушник не стал бы сидеть на кухне и смотреть в окно. Такое поведение ввело Эндрю в замешательство, и он вместо угроз или вопросов молча рассматривал гостя. Он был примерно его возраста, может, чуть младше, в обычных джинсах и футболке. «А где, спрашивается, чёрная одежда и маска? Никакой зрелищности», — подумал Эндрю с усмешкой. При скудном освещении нельзя было разглядеть нечто большее. Эндрю лишь сделал ставку на то, что волосы всё же рыжие, и щёлкнул выключателем, одновременно заговорив.       — И что же забыл в моей квартире… — отметив, что ставка сыграла, он с издёвкой добавил: — Белка?       «Красивая белка, стоит признать».       Парень вскочил со стула и выставил руки перед собой, будто пытаясь показать, что не представляет опасности. Он болезненно щурил глаза, привыкая к свету после длительного нахождения в темноте.       — Хотел бы я быть пиратом, чтобы видеть сейчас хоть что-то, кроме пятен.       Эндрю продолжил смотреть на гостя, ожидая ответ. Хоть воришка и не внушал чувства опасности, всё же парень продолжал сжимать ножик в руке, готовый нападать или защищаться.       Гость наконец проморгался и с так же поднятыми руками и открытыми ладонями прямо смотрел на хозяина квартиры. Поняв, что ситуация не сдвинется, пока он не ответит, парень заговорил:       — Ну, знаешь, повязка, чтобы хорошо видеть, когда…       — Это работало наоборот, из света в темноту, белка, — прервал его Эндрю.       Парень с хлопком опустил ладони на ноги. На секунду сгорбившись, он выпрямился и вскинул подбородок. Эндрю, отметив едва заметное движение в сторону, поднял руку так, чтобы было видно, что в ней. Не то чтобы он хотел его ранить, но стоит дать понять, в какой ситуации оказался незадачливый воришка.       — Ещё один шаг — и я вызову полицию. Даю последний шанс: что ты здесь забыл, белка?       — Да сколько можно меня так называть, — скривился парень.       — Ты не соизволил представиться.       Вор чуть сжимал ладони и молчал, что-то обдумывая. Но, видимо, решив, что полиция — не лучший вариант, заговорил:       — Нат, и только попробуй ещё раз назвать белкой. Я ничего не собирался красть. Мне… просто нужно было спрятаться на пару часов. Я взломал окно снаружи. Знаешь, пластиковые окна для первого этажа без решётки — это полный отстой. Я бы ушёл так же тихо через окно, ты бы и не узнал, что я тут был. Можешь проверить дом, всё на месте.       Эндрю верил ему. Красть особо нечего; кроме оконной ручки, он не заметил ничего необычного в доме. Но детали выбивались из общей картины.       — Допустим. Почему же не вышел, как планировал, а поселился на кухне? — Эндрю хотелось назло продолжать звать гостя белкой, слишком уж подходило это прозвище, но он держался.       Нат опустил голову и как-то весь поник, став похожим на провинившегося ребёнка.       — Можешь смеяться, но в той комнате что-то есть, оно шептало, и это пиздец как пугающе. Поэтому я туда ни ногой, пока ты не разберёшься со своей домашней хтонью. Через дверь — она осталась бы открытой, это как-то невежливо. А на кухне у тебя окно идиотское, ни туда ни сюда, — последние слова прозвучали одновременно обиженно и обвиняюще.       Эндрю приподнял бровь и издал тихий смешок. Казалось, вся кухонная утварь была удивлена этому. Миньярд и смех давно не пересекались. Ответ белки-Ната его позабавил. С какой стороны ни подойди — прелесть. Барабашек боится, слишком вежлив, чтобы оставить открытой дверь в дом, в который сам же и вломился. Ещё и возмущается. Он закинул нож на холодильник и скрестил руки на груди.       — Да, конечно, это смешно. Но сам сходи послушай, оно шепчет: «Ты украл с-ср-д». А я, кстати, могу и уйти уже, больше не потревожу ваш покой, спасибо, пожалуйста, — парень плавно двигался в сторону двери, тарахтя разные глупости.       Но зря он надеялся так просто отделаться. Недоворишку перехватили за локоть и повели к соседней комнате.       — О да, спасибо, что проводил до двери, вот я уже… Э-э-э, постой, стой! — Нат попытался упереться ногами в пол, чтобы остановить движение, но его с лёгкостью протащили дальше. — Не-не-не, я туда не пойду, твой дом, ты и разбирайся. Чёрт, может, я извинюсь и разойдёмся?       Гость умудрялся делать это утро не таким поганым, даже болтливость не злила, а, скорее, умиляла. «Вор-болтун — это ведь так мило», — пронеслось в голове, но Эндрю отмёл язвительную мысль. Да и попытки упираться тоже веселили, кому-то стоило бы больше есть или наведаться в зал, тогда появились бы шансы.       Ната втолкнули в комнату первым и загородили единственный путь отступления. Тишина давила на нервы и никак не подтверждала безумную историю воришки.       — Сейчас тихо, но…       «Ты украл с-с-рд, ты украл с-се, ш-ш-ш…»       Механический шёпот раздался будто в ответ на слова Ната. Самое время, чтобы поверить в домовых, демонов и им подобных. Или хотя бы испугаться и усомниться в своей адекватности. Судя по тому, как Нат вздрогнул и, сделав шаг назад, вжался спиной в Эндрю, что-то тихо шепча, он уверовал и спешил приобщиться к верующим.       «Думаю, они нашли бы общий язык с Рене».       Но Эндрю лишь спокойно включил свет и, положив ладонь на затылок парня, направил его в сторону кресла в углу комнаты. Не дождавшись реакции, он чуть склонил голову, чтобы увидеть лицо гостя, и, устало улыбнувшись, посоветовал:       — Глаза-то открой, белка-трусишка.       Нат ещё пару мгновений упорствовал, но в итоге послушался и наткнулся взглядом на «ужасного монстра», который напугал его и заставил оказаться в такой глупой ситуации.       — У дочки друзей сломалась кукла. Она была вверена мне для починки, как самому надёжному человеку. — Эндрю отодвинул от себя парня и взял игрушку в руки, выключая. — Её заклинило на записанной фразе: «Ты украл сердечко, верни». Символично, не правда ли?       Щёки Ната стали красными. Он открывал и закрывал рот, не зная, что сказать.       Будто позабыв, что совсем рядом стоит странный и, по сути, чужой человек, Эндрю бережно положил куклу на место, выключил свет и направился на кухню. Остановившись в дверях, он бросил, не оборачиваясь:       — Что казалось бы проще — вот Бог, вот порог, что же снова ты смотришь в пустынное небо с испугом?* — Эндрю вдруг вспомнил слова песни, но решил, что стоит сказать и прямо. — Можешь уйти через окно, я сделаю вид, что этого не было. Или у меня есть кофе и ещё одна кружка.       Глупо предлагать незнакомцу остаться, но Миньярд считал, что жизнь — в целом глупая штука. Потому нужно делать то, что хочется. Он редко чего-то хотел. Но в далёком детстве мечтал о домашней белке. Может, вселенная всё слышит, просто с опозданием?       Ответом была тишина. «Что ж, не все желания должны исполняться». Отточенными движениями он достал кружку и засыпал кофе, оставалось вспомнить, где сахар, и выкрасть молоко из заточения холодильника.       — Вы не поняли, Лорд, я отнюдь не прошусь к вам в чертог. Мне лишь только казалось — нам есть, что поведать друг другу*, — сказали за спиной.

«Или все?»