Я без тебя - сирота

Россия. Санкт-Петербург. 2011

      В пустой палате отделения скорой помощи, казалось, было душно. Пустой стеклянный взгляд девушки был направлен в стену. Она не пришла сюда самостоятельно. Её сюда привезли. И она не помнила почему. Перед глазами всё ещё стояла картинка той пустой квартиры в Питере, где не было ничего, кроме голых стен и телевизора в углу комнаты, называемой «гостиная». Она всё ещё мыслями находилась там. Пыталась коснуться старого, скрипящего паркета, вымыть руки в ледяной воде, спрятаться в шкафу.       Что-то произошло. Только она не помнила, что именно. Её рука мимовольно легла на округлившийся живот, а во рту почувствовался отвратительный вкус крови. Что случилось? В мыслях был барьер, в памяти было пусто. В груди как-то странно разъедало, словно туда налили кислоту. Было немного больно. Кололо где-то под грудью, будто кто-то иглой выводил там китайские иероглифы. Что она здесь делала? Почему не уходила? На её щеках следы от давно прекратившихся слез, в организме не хватало воды, а на обеих руках жгуты.       Кто-то зашел в палату, но она не обратила внимания. Её взгляд всё также был устремлен в белоснежную стену, где можно было сосчитать слои побелки. Этой больнице точно требовался капитальный ремонт. В щелки в окне задувал холодный ветер, койка, на которой сидела девушка, была промята, а пол скрипел буквально от дыхания. На улице был снег. Настолько глубокие сугробы, что в них можно было зарыться с головой и тебя не было бы видно. И ей хотелось это сделать лишь бы не находиться в больничной палате.       Мужчина медленно прошел к ней и опустился на старый скрипучий стул. Он снял очки с носа и слегка потер переносицу. Девушка смотрела сквозь него. Обе её руки вновь были опущены вдоль тела, дыхания практически не было слышно, а моргала всего несколько раз в минуту. Она пугала каждого, кто успел увидеть её этим утром. Мужчина открыл небольшую тетрадь, на которой кроме имени и даты рождения ничего не было. Что он хотел там найти? Историю болезни или причину, по которой она здесь.       Её причина находилась там, в квартире Невского района. Она там, кстати, тоже находилась. Эта белая больничная стена напоминала ей такую же белую стену в их гостиной, где они обводили контуры собственных тел. Этот рисунок всё ещё был там. Она любила это место. И любила его. Девушка не сводила взгляда с одинокой мизерной точки, которая и погрузила её в эту агонию бессмысленных галлюцинаций. А, если быть точнее, воспоминаний. Это всё было, происходило. — Скажите, Соколова, — врач нарушил тишину. Его голос эхом раздался в голове у девушки, и она, наконец отведя взгляд от стены, пыталась прислушаться. — Какова причина попытки суицида?       Суицида? Девушка нахмурилась. Она не помнила этого. Была квартира, снег, утро. Всё. Ничего больше. Ей казалось это всё сном. Не кошмаром, просто сном. Соколова бы никогда, находясь в России, не позвонила бы в скорую, и уж точно не пришла в больницу сама. Они выбрали Питер, чтобы быть у всех под носом и оставаться при этом незамеченными. Жили свою обычную жизнь, в которой периодически хотели убить друг друга. Джеймс не был ангелом. Но это не он привел её сюда. Кто-то другой. Но девушка не помнила. — Саша, — доктор позвал её по имени, и та снова испуганно перевела на него взгляд, — нужно содействовать, иначе мы переведем вас в психиатрическое отделение, а там нянчиться не будут.       Не будут. Она не будет рассказывать. По крайней мере потому что не помнила. Вновь эта точка на стене. С Нового года прошло полторы недели. Полторы недели с момента, как Джеймс предложил пожениться. На губах появилась едва заметная улыбка. Она помнила, как они танцевали около наряженной ёлки в гостиной. Она всё ещё стояла там. Засохшая и слегка пожелтевшая. Без игрушек. Они были разбиты на сотню маленьких осколков, разлетевшихся по всей квартире. Там же, рядом с батареей, тускло мигала гирлянда. На матрасе в углу напротив окна лежала пачка сигарет и стаканчик с тремя пустыми шприцами.       Соколова прикрыла глаза, пытаясь стереть эту деталь. Она хотела видеть всё в нормальной краске, хотела знать, что в квартире всё было точно также, как и две недели назад. У неё был провал в памяти длинною в четырнадцать дней, который сама же и создала. так было безопасно для её эмоций. Так было нужно. Иначе осознание стремительно накрыло бы её, уничтожив всё, что выстроилось за полгода свободной от рук Дрейкова жизни. — Я могу предположить, что это из-за случившегося две недели назад? — мужчина рисовал в тетради незамысловатые узоры, ожидая от Александры ответов.       Её ноздри лишь на секунду раздулись. Ей хотелось ответить «частично». Но из рта не вырвалось ни единого слова. Ей словно пережали глотку, запретив говорить. Соколовой хотелось завыть, упасть на пол и забиться в конвульсиях, лишь бы не заставлять саму себя вспоминать, что было две недели назад. Это было запретно. Запретнее всех прожитых лет в Красной комнате. Она, словно ребенок, упиралась, не желая помогать самой себе. Запястья под бинтами начинали кровоточить.       События двухнедельной давности стали катализаторами для обоих. Всего четырнадцать дней назад, а казалось, будто секунду назад. Никакого осознания. Никакого принятия. Никакой депрессии. Только она одна и понятие «потери». На кухне играла его любимая песня, написанная Ником Кейвом. Там в холодильнике всё ещё лежала одинокая бутылка пива и пакет скисшего молока. Табурет со сломанной ножкой был перевернут на подоконник, где лежал сигаретный блок и спички. Часы перестали идти около месяца назад, а газ и вовсе отключили за неуплату. И так без конца. Соколова находила лишь минусы жизни, которую так любила.       И врач, словно прочитав её мысли, проговорил: — Если вы так любили свою жизнь, почему решили оборвать её?       Оборвать? Брови Соколовой вновь дрогнули. Она не помнила этого. Нет, конечно, сейчас в её голове стали мелькать краткие воспоминания, а в животе что-то колыхнулось и до боли сжалось. И снова на языке появился отвратительный вкус крови. Той крови, что лужами растекалась по маленькой ванной питерской квартиры, что впитывалась в каждую щель. Саша зажмурилась и, сцепив зубы, вновь разглядывала чистую уборную. Ванная, слегка заляпанное водой зеркало, пара зубных щеток, туалет. Всё, как у всех. Сверху в углу вил паутину паук, что был намного человечнее живущих в этой квартире людей. — Я не…       Всё, что смогла выдавить из себя. И тут же умолкла, чувствуя, как по щеке скатилась слеза. Подбородок и руки дрогнули, в животе вновь скрутило, а по телу прошелся словно электрический заряд. Перед глазами стояла квартира, откуда её забрали. Разбитый телевизор и ёлочные игрушки, перевернутый пластиковый стакан со шприцами, разорванные книги, осколки бутылки. Кровь на полу и стенах в ванной, уничтоженное в щепки пианино и листы. Огромное количество исписанных листов формата А4, что были разбросаны по гостиной. Среди них сидела она. В одной лишь рубашке Джеймса, с вскрытыми запястьями, которые сама же и пыталась «восстановить».       Две недели назад её без сознания доставили в эту же палату в отделении скорой помощи. Скорую вызвал Барнс. Он говорил что-то о том, что не в силах был остановиться, что признавал свою вину, но его никто не слышал. Все видели лишь двадцати однолетнюю девчонку, пытавшуюся спасти убийцу мирового масштаба. Она думала, что способна была совладать с его гневом, но оказалась куда слабее. Мало кого в России, кроме Красной комнаты, интересовала личность Зимнего Солдата.       Соколова была на шестом месяце беременности, когда в очередной ссоре Барнс, не выдержав напора, избил её до полусмерти. А она и отбиваться не могла. Зациклилась лишь на одной мысли, что сможет помочь ему, и не отступала. Зато, после того, как Саша начала выплевывать сгустки крови, до Джеймса дошло, что он натворил. В тот момент он склонился над ней и молил прощения. Трясущимися руками со стационарного телефона позвонил в скорую, а сам пытался прекратить собственные рыдания. Девушка лишь улыбалась, кивая головой. Она знала, что рано или поздно это произойдет.       Две недели назад Саша узнала, что ребенка у неё больше нет. На шестом месяце беременности у неё случился выкидыш. А она даже не успела узнать, что такое материнство. Но Соколова успела полюбить эту маленькую девочку внутри себя, как никогда никого не любила. Возможно, Джеймс не замечал, как она тихо говорила с дочерью, как поглаживала живот. Ей казалось, что Барнс испытывает тоже самое. Он всё это время знал, что они равны в возможностях, и об этом всегда повторяла Саша. В порыве гнева он просто забыл, что она носила его ребенка.       Так Соколова его оправдывала. Лежа в палате, она не прикасалась к еде, а всё гладила живот, не чувствуя прежней тяжести. Ей хотелось поговорить с дочерью, но все слова оставались лишь в голове. Джеймс пришел в день выписки. А она даже не взглянула не него. Внезапно между ними выросла гигантская стена, которую Соколова хотела сделать ещё больше. Она простила его за инцидент, но не могла так просто закрыть глаза на факт того, что он сотворил с их ещё не родившейся дочерью. Всё время Джеймс приносил свои извинения, а Соколова лишь кивала.       Ночью, когда Барнс спал, Саша не сводила с него взгляда. Она не желала ему смерти, просто не понимала, почему вот так просто полюбила его. Жмурясь от слёз, девушка уходила на кухню и тихо плакала. Она пыталась ему помочь, он упивался обезболивающими, говоря, что они снимали его боль. Но всё это было враньем. Сколько раз Саша не пыталась бороться с этим, всё равно находила злополучный шприц с лидокаином. Как удивительно, что человек, просивший свободы, так просто подсел на точно такие же оковы. Её взгляд дрогнул и остановился на пустом шприце, лежащем на кухонном столе. Он делал это и сегодня.       Ноги подкосились, и девушка оказалась на полу. Теперь она рыдала навзрыд, чувствуя бесконечную пустоту. Саша хотела почувствовать свободу, готова была подарить её такому же монстру, как и она сама, а в итоге ей хотелось обратно, к дяде Игорю на коврик. Ей не понравился вкус вольной жизни. Птица, всегда жившая в клетке, умрет в полете. Но как же блять она любила Барнса. Это был Стокгольмский синдром, её нездоровая психика находила в нём упоение — и Соколова это понимала. — Саша, — окликнул её врач, и девушка, вновь положив руку на пустой живот, вернулась в реальность. — Что стало причиной?       Барнс. Барнс стал причиной всего. Из-за него она находилась здесь, из-за него вся квартира была в крови, из-за него у неё не будет ребенка. Он во всем был виноват. Соколова сделала всё возможное, чтобы помочь ему. Но желающий утопиться, никогда не схватиться за спасательный круг. Может, Джеймс и любил её, но эта любовь была не иначе, как способом переключиться. И Саша была рада, что смогла сделать хоть это. Перед глазами появилось пустое шоссе, по которому они вдвоем бежали от смерти. Как удивительно, что они вернулись на ту же точку. — Баки.       Баки. Она его так очень редко называла, больше предпочитала «солдат». Саша не была похожа сама на себя. Она была буйной, агрессивной. Её нормальная версия бы перешагнула порог больницы и больше никогда бы сюда не вернулась. А эта Соколова была другой. Она знала, что ей нужна была помощь. Не только физическая. Ей хотелось спрятаться от всех в этом мире и, если придется провести остатки жизни в комнате с мягкими стенами, она бы согласилась. — Можете повторить? — доктор не сразу понял, о ком шла речь, но и повторять Соколова не хотела.       Она вновь прикрыла веки, пытаясь ограничиться от вчерашнего дня. Мужчина ворошил её воспоминания, тем самым пытаясь доказать, что Саша сходила с ума. Она и сама это прекрасно знала. Всё началось задолго до встречи с Джеймсом. И закончилось наконец на нём. Больше Соколова ничего не хотела видеть и слышать. Он был причиной, по которой она хотела прекратить собственную жизнь. И не потому что Джеймс уничтожил всё, что было ей дорого. Соколова жить без Барнса не хотела. — Я без него — сирота.       Врач поднял на неё цепкий взгляд. Ей был всего двадцать один год, а выглядела она так, словно в жизни своей видела всё. Дрожащие руки, накрывающие небольшой животик, оставшийся после беременности, всё ещё показывали её нестабильность. Точка на стене, казалось, стала больше. Её волосы поредели, кожа стала бледнее, а кости значительно выпирали. В блокноте была небольшая бумажка с анализами. Соколова тоже вкалывала себе то, что употреблял Барнс. И при этом не признавалась себе. — Вы осознаете, что Джеймса больше нет?       Девушка поджала губы и почувствовала, как по щекам двинулись слезы. Она замотала головой и подорвалась с места, тут же накрывая ладонью злополучную точку на стене. А в следующий момент взвыла, словно большей боли и не ощущала. Они оба находили успокоение в обезболивающем, и на обоих оно не действовало. Соколова знала, что Джеймс избил её не от простой вспышки агрессии. После вчерашнего её глаза открылись. Он сопротивлялся точно также, как и она.       Это был Дрейков. Генерал отдал ему приказ избить её, он же и остановил весь процесс. Ему нужно было заставить Соколову бояться, а она не хотела. Дядя Игорь всегда твердил ей, что такая, как она, не способна на любовь. И сам в это отлично верил. Но теперь, видя, как Саша простила Джеймсу даже убийство их не родившегося ребенка, он понимал, что просто так вернуть её в комнату не получиться. И всё это Соколова понимала лишь на подсознательном уровне, не желая считать дни до момента, когда Дрейков заберет и её.       Вчера она отсутствовала в квартире всего несколько часов. Ей необходимо было сделать глоток свежего воздуха, чтобы очистить голову. Чем глубже она пыталась залезть к Джеймсу в голову, тем труднее было избавиться от собственных навязчивых мыслей. Но Соколова обещания всегда сдерживала. В этот раз отказалась от покупки очередной дозы лидокаина, что позволяло Барнсу хоть немного поспать. И не спеша шла домой, чувствуя колыхание в животе. И каждый раз хотелось подумать о дочери, и каждый раз вспоминала, что её больше нет.       Причиной, по которой Соколова так хотела лишить себя жизни, был Джеймс Барнс. А точнее его бездыханное тело, лежащее на их матрасе. Картинка квартиры в крови всё также стояла перед глазами девушки. Она только перешагнула порог, когда увидела капли на паркете, отпечатки рук на стенах. Джеймса убили. И вновь потому что Дрейков так решил. Пусть соколица получит желаемую свободу, только в ней она будет одна. Она, упав на колени, не могла перестать рыдать около Барнса. Знала, что помочь ему нельзя было, а всё равно просила его вернуться. — Вы знаете, кто убил его? — а врач всё продолжал копаться у неё в голове, пытаясь найти хоть что-то дельное.       Знала. Но не скажет. Потому что ей никто не поверит, а если и поверит, то Дрейков убьет и её. Она предпочла бы умереть от чего угодно, но только не от его руки или слова. Генерал был последним человеком, которого Соколова желала видеть в последние секунды жизни. Она мотнула головой и опустилась на пол около стены. Врач присел на корточки рядом. Разглядывая её лицо, мужчина видел лишь пустоту, сменяемую болью. — Потеря ребенка — это тяжело, — произнес он, и Соколова тихо рассмеялась. — Я не только ребенка потеряла, — вырвалось из рта, — я жизнь свою потеряла. — Нужно двигаться дальше, — выдохнул врач, понимая, что разговор ни к чему не приведет.       И с этими словами он вызвал санитаров из психиатрического отделения. Саша знала, что это произойдет. Не сопротивляясь, она шла за работниками и наконец ничего не ощущала. Пусть лучше это, чем коврик дяди Дрейкова, пусть вечность в желании умереть, но не Красная комната. Но при этом, если бы у Соколовой был выбор, она бы попросила воскресить Джеймса, а сама вернулась бы в академию. Но он был бы жив. В ушах всё ещё звучал его смех, что рвал её на части. Никогда ранее Саша не ощущала себя так, как сейчас. В этой агонии она была в полном одиночестве.       В новой палате не было точки на стене. Здесь не было ничего, кроме неё самой. Кажется, кто-то что-то говорил о лечебнице. Наверное, это был лучший вариант. Опустившись в уголке, Саша со стороны увидела собственную фигуру в мизерной ванной питерской квартире. С её запястий на пол лужицами собиралась кровь, а лезвие, лежавшее на кафеле, лишь напоминало о том, что произошло секунду назад. Соколова даже умереть нормально не могла. Она, шастая по квартире, наткнулась на записку, оставленную Джеймсом. Он будто предвидел собственную смерть.       Сидя на полу, Саша вчитывалась в каждое слово.       Мы оба знаем, что в мире для нас двоих места нет. Но я не хочу, чтобы погибала ты. Мы оба знаем, что кто-то из сумасшедших стариков решит от нас избавиться. Нам стоит только дни считать. Но знай, что я всегда любил и буду любить тебя, Саша. Ты смогла показать мне, что значит получить нежность от себе подобного. Я искренне раскаиваюсь и оплакиваю нашу малышку. Но ты, как никто другой, знаешь, что сопротивляться я не мог. А сам бы этого не сотворил. Считай, что я оправдываюсь. Прости меня. А внизу, уже не его почерком было дописано: «Последние слова твоего возлюбленного такие слащавые. Кто-нибудь видел мою птичку?»

***

      Запах крови навсегда въелся в неё. Теперь, сидя в одинокой палате, Соколова всё считала секунды до тех пор, пока ей станет легче. На улице была весна. Апрель не помог. И лишь с десяток исписанных листов, которые ей выдавали на день вместе с кусочком угля. Это всё, что теперь связывало её и Джеймса. Одиночество съедало. Она знала, что это произойдет сегодня. При вечернем обходе врач заметит изменения и откроет тяжелую дверь.       Соколова всегда твердила, что жить без него не сможет. И не смогла. Работник лишь увидел листок пергамента с одной надписью: «Я без тебя — сирота.»