Вид с больничной койки, или Однажды я встретил себя

      Сахар на языке, на сердце, за окном. Зима повсюду: в капаньи капельницы, в голове, в цвете больничных стен. Холод жизни хуже смерти; из-за него Чонсу и сам, как снег: такой завороженный взгляд, белёсая кожа и тихий голос, лишь косточки хрустят, как снег под чужими ногами. А ноги эти — болезнь.       Нет ничего страшней недобрых врачебных новостей, которые навсегда останутся в его медицинской книжке. Они вселяют страх, слёзы и бьют надежду на лучшую жизнь. Ту жизнь, о которой мечтают дети: яркую, разноцветную и кровавую, со слезами боли и пластырями, со смехом и тёмной от солнца кожей.       Хотя, почему белый — не яркий цвет? Бывает идёшь по улице, а глаза закрываются от света снежного пейзажа. Словно смотришь на солнце, но более близкое и холодное. Но Чонсу всё равно уже совсем не помнит, каково это смотреть на рыжую звезду.       Он — дитя неудачи, ребёнок вечных бинтов и твёрдых коек. Сколько Чонсу себя помнил, он всегда попадал в те передряги, в которые, казалось, попасть просто невозможно. К примеру, был случай, когда он сломал руку, прыгнув с парочки ступенек. Так, для скорости. Или же вот ситуация: сидел он за столом и, совершенно случайно, упал в обморок. Голова потяжелела и решила упасть на ещё нетронутую вилку. Благо напоролась она не на глаз, но шрам в виде четырёх точек окрашивает его лицо до сих пор. Такое болезненное многоточие отлично характеризующее его, как человека. А человек он был такой: встанет себе не то чтобы рано, но и не поздно, пробежится по соседним дворам, найдёт свою компанию, которая как раз шла на поиски Чонсу, и будет себе играть, пока по часам друга не стукнет ровно семь вечера. Такой вот идеальный ребёнок. Маме поможет, найдёт время на друзей, конфликты не любит, но любит петь.       Чонсу всегда сравнивал себя с певчей птичкой. Тоже пел по утрам, но больше всего он гордился крыльями. Ему нравилась свобода больше всего на белом свете, поэтому, когда он всё-таки вылезал из крепких рук врачей — сразу же бежал туда, куда глаза глядят. Город он уже давно обошёл вдоль и поперёк: в нём нет загадок. Поэтому Чонсу просто бежал, иногда прыгая, чтобы быть ближе к небу.       Но диагноз перекрыл ему кислород, закончив беззаботное детство в ту же секунду. В один страшный момент удача всё-таки улыбнулась Чонсу. Всё стало получаться и, что удивительно, без поломанных конечностей. Обычно взамен за счастье Матушка Неудача била его тем, чем попадётся под руку. Закон прост: чем больше ты берёшь — тем больше ты отдаёшь. Вот и тут он сработал.       В один закатный летний день маленький Ким играл с друзьями на площадке. Любимая его обыденность — футбол на самой большой площадке двора (но очень маленькой, если быть чуть выше кустов дикой малины). Проблема была лишь в её близости с дорогой, но та не была оживлённой, поэтому никто никогда об этом не беспокоился.

А зря

      Сынмин, лучший друг Чонсу, пнул мяч слишком сильно, отчего тот стукнулся об низкорослый ободранный забор и покатился в сторону дороги. Маленький Ким, будучи хозяином вещицы и трусом, когда дело доходит до выговоров от матери, ринулся за мячиком. Ребёнок бежал быстро, зная об опасностях дороги, причём не по наслышке. Вот только это его не спасёт: настал час расплаты за везение.       Крупная машина выехала из-за угла, и понеслась прямо на мальчугана. Так быстро, словно он украл что-то непосильно дорогое и охранник обязан его догнать. Вот только Чонсу не крал ничего, лишь тянул бледные искалеченные ручки к разноцветному мячу. Так оно и кончилось. Ребёнок вскрикнул так отчаянно, словно это была его последняя секунда жизни, а ему необходимо оставить свой ангельский голосок гулять по планете вместо себя. Машина, постояв четвертинку минуты, заскрипела колёсами и проехалась по низу Чонсу, уезжая далеко и надолго.       Тут не то чтобы кости, тут всё тело застонало, но волновало ли это Чонсу? Точно нет. Перед ним была только пустота, окрашенная в цвет машины-убийцы, мол: «смотри и не забывай». А он и не забудет уже никогда, ведь его ноги больше не проскачут по лужайке, не пнут мячик, не залезут на дерево, глаза перестанут видеть краски, а крылья уже не увидят свободы. Впереди его ждала вечная зима и самые чистые слёзы.

***

      Пиликанье разнообразных аппаратов успокаивало. Точно так же, как и три года назад, как и пять лет назад, как и шесть лет назад. Что-то меняется, а что-то вечно. Например, мёртвое спокойствие больницы. Чонсу провёл здесь свои лучшие годы и он уверен, что дальше пойдут худшие.       После очередной, но более дерзкой, попытки суицида родители решили отдать сына в психиатрическую больницу, но у него остались свои болезненные раны, поэтому Чонсу и лежит сейчас в самой обыкновенной лечебнице, в своей излюбленной палате слушает невнятный бубнёж за дверью и звуки чужих аппаратов. До выписки всего один день. Всего лишь один жалкий день до конца его жизни. Почему «конца»? Да потому что он не видит свою жизнь в «психушке», как называют её здесь многие. Ким знает, что он болен. Тут и ежу понятно, ведь здоровые люди не видят призраков, ведь так? А может и не призраков вовсе, а очередные галлюцинации, как те, что стоят сейчас у порога. Чёрные, длинные, и совершенно молчаливые. Только вот глаза их пронзают до костей. Раньше маленький Чонсу плакал по ночам и отсчитывал минутки до восхода, но сейчас ему стало всё равно. Глупый ребёнок узнал, что зимой восход трудно дождаться считая минутки, а его зима — вечна.       Жизнь казалась смазанным пятном. Серым, тусклым и с запахом лоразепама, но далеко не из-за таблеток он такой. Всему виной — болезнь. После той аварии, в которой осталась его маленькая копия, Чонсу потерял возможность передвигаться без коляски. Его ноги двигаются, живут порой своей жизнью, но слишком слабы, когда дело доходит до ходьбы. Он может садиться самостоятельно, а иногда даже делает несколько шагов, но это лишь сглаживает острейшие углы: у него нет жизни без свободы. Ким рождён для света, для тепла, для бега, но вынужден сидеть на кровати, укрыв ноги белым, как его руки, одеялом и смотреть в сторону окна, где сидело то, что держит Чонсу в этом мире: Ку Гониль.       Гониль когда-то и сам умер в этой палате. Если верить его рассказам, то случилось это из-за халатности врачей и игнорирования депрессии. Он провёл остаток своих дней на кровати, живя скованно, дыша под тысячью глаз, думая о том, как бы жилось ему без всего этого. После очередного пресного завтрака и суеты медсестёр, Гониль прыгнул в окно, не забыв оторвать от себя капельницу. И теперь он здесь: сидит на подоконнике и не даёт Чонсу умереть.       Смешит лишь то, как люди не учатся на своих ошибках. Пациент сменяет пациента, а на окнах нет ни решётки, ни надзора в палате. Словно всё понарошку, словно всё — детская игра в больничку, где людей лечат лишь для виду и забавы. Чонсу мог бы точно также разбежаться и вылететь из окна пятого этажа, но что-то его останавливает. И это «что-то» явно не пара бесполезных ног. — Чего ты снова такой хмурый? — Гониль покачивал ножкой, которую не смог уместить на маленьком подоконнике. Его тело было чётко видно, но при прикосновении с чем-либо он становился гораздо прозрачней, практически исчезал. Его совершенно не смущает то, что он сидит на каких-то лекарствах: он уже давно не чувствует ничего. Часть его спины отсутствует, а нога, та самая качающаяся, мигала, как фонарь за окном. — Ты закрыл мне окно. — вяло отзывался Чонсу, сводя брови к переносице. Это был наигранный взгляд, чтобы призрак хоть немного раскаялся, но они оба знали, что Ким уже давно не испытывает искренних эмоций. — И чем же? Прозрачностью? — язвил Гониль, точно так же в шутку. — В другом смысле, дурак. — Ты сам знаешь, почему я это делаю, — в глазах Ку проскочила давняя печаль, которую он пытался скрывать, хоть и знал, что бояться нечего. Ведь Чонсу не осудит. Кого угодно, но не дорогого сердцу призрака, что так полюбился ему ещё при жизни, — я боюсь за тебя. — На что ты намекаешь? — Не ври мне. Я знаю, что ты хочешь сбежать. — лицо Гониля перестало быть шутливым, обретая схожие с Чонсу тучные брови. — Ты думаешь я сбегу через окно? — Уверен.       Атмосфера не становилась напряжённей. Банально не из чего ей было такой становиться. Чонсу знал, что всё, что говорит Гониль — чистой воды правда, а спорить у него и сил не было. У него в принципе ничего не было. Только опущенный взгляд и снова тысяча мыслей. Он лишь пусто и тихо сказал, перебирая руками одеяло: — Я хочу жить. Ответ, кажется, расстроил Ку ещё больше. Тот наконец остановил свой мерцающий маятник и окончательно замёрз. Застыл, словно его ударил самый близкий человек: безболезненно телом, но больно душой. — Я тоже, — отвечал Гониль, — а кто же не хочет? — Я не хочу. — шёпотом ответил Ким.       Глаза наполнялись несуществующими слезами. Чонсу чувствовал пощипывание, тяжесть в груди и дрожь в руках, но слёз не было. Он всегда так призрачно плакал, ведь иначе не мог. Его прежней души не было в теле, а значит и грустить было нечему. Такой он был тряпичной болванкой. Пугал людей рожей, за которой ничего и не было. Собрав последние силы в малюсенькую кучку, Чонсу продолжил: — Совсем не хочу. В моих днях совсем нет жизни, которую все знают. Я существую. Я есть среди больничных стен, среди этого холода, среди тишины. Я просто есть. А мне хочется жить: бегать, смеяться, любить, как любят в книгах. Хочется чувствовать воздух сквозь пальцы и этот запах. — Какой запах? — Гониль принюхался, но ничего нового не почувствовал. — Запах лета. Неужели не помнишь? –Помню, но совсем слабо. Я нюхать никогда не любил, но всегда слышал. Лето не пахнет, для меня оно звучит. — Он на секунду задумался, — Я слышу далёкий смех, настолько далёкий, будто ты кинул мяч в глубокую дыру и спустя минуту слышишь тихий «тук». Слабо помню чей, но кажется он был твоим? — Ку улыбнулся, открывая вспоминающие жизнь глаза, — Да, именно так. Только ты можешь так смеяться. — Да, моим. — Чонсу слабо улыбнулся в ответ, — Я никогда прежде не смеялся так сильно, хотя казалось бы причин не было. — То был мой последний день настоящей жизни, — ответил Гониль, — я верил, что мы встретимся вновь. — А я знал. С первой нашей встречи, помнишь, я не отрывал от тебя взгляда, смеялся с каждой шутки, словно заколдованный, терялся в том моменте, будто всё происходящее — это сон, по которому я буду плакать после пробуждения. Ты занял особое место в моей жизни просто появившись в ней. — Взаимно. Попав в эту палату, я мечтал о выходе больше всего, ведь меня там, на свободе, ждал ты. А я вот… — Гониль запнулся, — Так вышло.       Чонсу слабо наиграно хихикнул, плавя свой взгляд, сделав этим комнату чуть теплей: — Я думал, что мне не везёт: попал под машину, потерял возможность свободно ходить, и прочие прелести жизни неудачника, но с другой стороны — мы снова встретились. Это ли не самая главная удача моей жизни, ради которой судьба в обмен забрала мои ноги?       Голос Чонсу колыхался травой: тихо, успокаивающе. Он будто был создан для этой комнаты, словно судьба специально его отправляла каждый раз именно в эту палату под номером «четыре», чтобы он смог воссоединиться со своей средой: такой леденяще холодной, но баюкающей. Будто всё вокруг под снегом, а они — ландыши, которые вылезут с первыми тёплыми лучами, а пока их нет — таятся и ждут в своём сладком зимнем сне. — Но это не та встреча, которую мы ждали, — Гониль опустил голову, стирая улыбку со своего лица, — я бы хотел взять твою руку и бежать по городу. По нашему лету, в котором остались лишь наши копии. До сих пор вижу эти видения, когда наблюдаю за тобой ночью. Ты спишь, а в моих глазах — летаешь. — Летаю? — Да. Ты постоянно прыгал и падал, словно пытался взлететь, — призрак хмыкнул, — уж и не вспомню того дня, когда бы видел тебя на земле, а не на каком-нибудь дереве, с которого ты обязательно бы упал.       Комната наливалась красками, будто никогда и не было той печали и капельниц, словно они живые люди, которые что-то здесь забыли в больнице. Может быть бумажку, или вовсе по доброму совету пришли на проверку. Проблема была лишь в голубо-серой палитре. Есть в ней что-то нежное-любовное, но пахнет далеко не цветами. Дни таких воспоминаний были лучшими. Чонсу любил сидеть в своей типичной позе: пальцы бережно гладят друг друга, глаза пристально наблюдают за этим, а уши слушают очередные рассказы Гониля. Они не успели познакомиться толком при жизни, но теперь они рядом. Вот только судьба снова их разлучает, но Ким больше не допустит этого.

Никогда.

***

      Дело близилось к закату, но небо не спешило краснеть. Темнело, окрашивая себя в самый печальный оттенок синего. Ещё мельком светло, но уже совсем не то: зимой темнеет слишком быстро, но в этот день всё было по-особенному. Почему? Потому что это его последний закат. Последний день, последняя ночь. Новый этап жизни, в котором Чонсу уже не будет. Он верил, что выберется из этого, но стоило Гонилю пропасть из комнаты — он снова остался наедине с собой и своими галлюцинациями. Но что Чонсу вообще знает о них? Откуда он знает, что Гониль не такой же, как и эти длинные тени, что караулят его сон у дверей. Разве будь он независимым — он бы исчезал ночью, после пары неизвестных таблеток? Может он и вовсе остаток памяти и желание мозга хоть как-то выжать дофамин. И у него получалось. Видеть каждый божий день, что Чонсу проводил в палате под несчастливым номером «четыре», призрака давало ему причину слабо улыбнуться. Улыбка давалась тяжело, словно на уголках рта мешки с кирпичами и им нужен весь запас жизненных сил, чтобы поднять такую тяжесть. И у них это получалось, но только тогда, когда был рядом полупрозрачный человек. Подобие человека. Как смешно всё выходило: в призраке души больше, чем в человеке. За это Чонсу и любил Гониля. За то, что его часто не бывает, за то, что он трогая Кима, дарит лишь секундный холодок, быстро сменяющийся на теплоту, ведь души в нём больше, чем в ком-либо ещё. В этой палате под несчастливым номером четыре был лишь один человек, столько же, сколько и тел здесь. Гониль заслуживал больше удачи быть живым, чем Чонсу. По крайней мере, сам Ким так думал.       Гониль — это мимолётное ведение. При жизни он всегда был рядом, но мелькал, как блик, среди других людей. Всегда был ярче всех и громче, но пропадал как только Ким осмеливался подойти. Ровно также, как и сейчас. Некоторым людям суждено умереть, не правда ли?       Чонсу — кот, а Ку — солнечный зайчик, который бегает от наглых лапок, не давая себя поймать. Но однажды Ким всё же смог его найти и удержать, и это был лучший день в их жизни. И последний.       С тех пор Чонсу перестал есть, пить, гулять. Чаще стали ломаться и без того пенопластовые косточки, а когда ожидание встречи с призраком становилось невыносимым — в ход шли таблетки. Это была первая попытка суицида, но далеко не последняя. Он лишь хотел снова увидеть Гониля, но путь был только один, а вёл он в палату под злосчастным номером четыре. Он был так близко, но так далеко; это сводило с ума. Каждый раз в одной и той же палате, каждый раз сливался со стенами, каждый раз отгонял от себя, но звал. Звал без голоса. Гониль не говорил вслух о том, как сильно хочет быть вместе с Чонсу, но Ким-то знал: он всегда это знал. А голос в голове всё нарастал: твердил: «убей себя», но поддаться ему Ким попросту не мог. Он боялся смерти больше, чем нового себя. Мысли о вечном скитании и пустоте пугают, но крик о помощи не может прорезаться. Потому что Чонсу никогда не кричит — он поёт. Поёт своим новым соседям, чёрным теням у дверей, когда страшно, поёт Гонилю, когда слёзы не лезут наружу, поёт себе, когда больше не может терпеть тревогу. Жаль, но сейчас он чувствует, что окончательно онемел.       Он снова один. Гониль растворился, как сахар в чае, оставив после себя сладкий запах лекарств и смертельный холодок. Он оставил Чонсу одного и это его главная ошибка. — Иногда я боюсь сказать тебе то, насколько сильно я боюсь себя, — начал Ким, не надеясь быть услышанным, — сижу так порою ночью, и думаю: «а кто же я такой? Зачем я вообще нужен в этом мире?». Но никогда не нахожу ответа. Мне страшно умирать, но не страшней, чем жить. Я так боюсь перестать быть, даже в своих мыслях, но страх продолжить существовать без будущего и настоящего убивает меня изнутри. Я гнию и чувствую это. Я не могу представить жизнь без тебя, поэтому…– он запнулся, — Я надеюсь ты поймёшь.       Руки потянулись к прикроватному столику. Они оторвали листик из старой тетради, взяли почти закончившуюся чёрную гелевую ручку и начали писать будто сами. Дрожью и моросью выводили слова:

***

Предсмертная записка

Извините, если хватит силы простить, мои костыльки, Я пишу своё последнее письмо, надеясь, что чьи-то руки до него доберутся. Это слова человека или, возможно, трусливого зверя, которые станут последней точкой во всём, что произошло. Я не виню никого, ведь тот, кто довёл меня до всего этого — я сам, навечно виновный перед всеми. Вы пытались мне помочь, но помощь мне не нужна. Это лишняя трата времени, и, поверьте, я того не стою. Я не хочу исцеления, ведь болея я обрёл дом; я вернулся в детство, вновь чувствуя тепло. Простите за то, что ухожу не попрощавшись, за то, что не смогу быть с вами, когда вам я буду нужен. Жизнь тяжёлая штука, поэтому я чувствую, что обязан наконец сбросить этот груз: освободиться. Я боюсь. Я неимоверно боюсь того, что меня ждёт. Я не раз думал о смерти, о жизни, о существовании, но ничего из этого не осознавал до конца. В этом, думаю, моя главная ошибка: жизнь без осознанности. Прожил я зря, но слишком поздно это понял. Понял, что многие повлияли на меня, но я не повлиял ни на кого. Я верил во всё, что вы мне говорили, не думая, что каждый из вас мне врал. Врал о моих успехах, важности, о выздоровлении. Но вашей вины в этом нет и никогда не будет. Больше у вас нет нужды врать, потому что я расправлю крылья и взлечу. Надеюсь, что никто из вас не заплачет, но если это всё же случится — спасибо. Я наконец услышал себя. Услышьте и вы меня. С любовью от навеки свободного Ким Чонсу из оплаканной палаты №4

***

      Речи были заучены давно, оттого-то на лице пациента не было эмоций. Усталость, опустошение, но не грусть. Только одна вольная слеза упала на листок, размыв последнюю чёрную точку в огромную кляксу. — Хороший выйдет конец, — думал Чонсу, — точка, но размытая. Словно я ухожу, но обещаю вернуться.       Он отпрянул от листочка и, тяжело вздохнув, схватился руками за подоконник. Вся сила направилась к рукам и верхней части тела, ведь ноги не помогут. Никто не поможет. Окно было расположено прямо возле койки, что облегчило задачу. Чонсу открыл его. Январский мороз сразу же заполонил собою всю комнату. Так ли ощущается конец жизни? Ким чувствует лишь покалывающее волнение и радость. Впервые за столько лет он действительно рад. Улыбка вновь тянется по лицу. Всё закончилось. Он спокоен. Снаружи все белое, такое мягкое, сонное, будто внизу кровать, в которую падают после тяжёлого дня. Это он и сделает. Чонсу слишком устал, чтобы думать об остальном. Гониль, Гониль, Гониль…       Вдохнув в последний раз свою родную зиму, он упал. Нечем прыгать и, как оказалось, лететь тоже: крылья ему передавило ещё в тот день машиной. Свобода не только в ногах, но, как внезапно оказалось, и в желании жить.       Последнее, что он увидел — две пары знакомых до боли глаз, что слились со всем окружением. Тишина. Некому было кричать, петь, оплакать. Не было никаких призраков. Ку Гониль умер, а призрак его — воображение Чонсу, который так хотел видеть свою единственную любовь чаще. Но теперь-то они точно встретятся. Ким верил в это. Хотел в это верить, как и в крылья за спиной, что смягчат полёт также, как и смягчали сон мамины руки, которые он невольно вспомнил умирая. — Прости.