Сон

      «Я… Ах, да. Точно… Верно. Темнота.»

Темнота.

Все с нее и началось.

***

      Чуть раскрыв глаза, меня пробивает дрожь. Мне с большим трудом удается осмотреться по сторонам, но я не вижу ничего, кроме темноты. Хотя нет, вру. Вдали виднеется силуэт. Он просто размыт, словно без очков смотришь вдаль. Меня не охватывает тревога, паника медленно уходит, и я даже улыбаюсь? Как странно. Не знаю, я не контролирую уголки своих губ.       Я ощущаю тут… Веселье? Это первое отчетливое чувство после страха. Я осматриваюсь по сторонам, но вокруг лишь темнота и силуэт вдали. Медленно с моего лица спадает улыбка. Нет… Ха-ха, нет, это не была улыбка радости. Это была улыбка нервного страха и подступающей истерики.       Как я мог забыть столь отчетливое чувство паранойи? Руки снова бьет дрожь, пока силуэт издали медленно приближается. Я замечаю на нем улыбку, — уголки губ приподняты, если это вообще можно назвать губами, он доволен тем, что я есть? Я даже немного польщен.       Он тянет ко мне руку. Он будто зовет меня. Но нет. Нет, я не пойду с ним. У меня тут дела. Незаконченные. Я словно в кошмаре. Я… Словно? А может это и впрямь кошмар? Но я так живо себя ощущаю, будто бы и не сплю вовсе. Не хочу точно проверять, погибну ли я по своей глупости или даже выживу. Глупость какая-то… Если я умру во сне, то остаток стазиса просто проведу в темноте и не пойму этого. Так что это не такой уж и плохой вариант…       Господи, о чем я думаю?       И вот силуэт издали уже был достаточно близко. Он приподнимает томные веки, рассматривая меня белыми точками на своем лице, которые скорее напоминали огромную и глубокую, вязкую тину. Мне страшно. Я трясусь, я дрожу, как маленькая девочка! И мне не стыдно. Будь Вы перед этой тварью, также себя вели.       А я даже шевельнуться не могу. Как не вовремя меня сразил паралич. Оно движется ко мне. По вискам текут испарины пота, а сам я, проглатывая вязкую слюну, еле дышу. Моя грудная клетка практически не двигается, будто бы я мертв. Нет, стоять! Я не хочу ощущать себя мертвым!

— Ты-ы…

      Этот голос врезается мне в уши, как жужжание пчел и стрекотание кузнечиков.

Господи, Боже мой, прошу, вытащите меня из этого Ада.

      Ах, да, Вы наверняка недомогаете, почему я его так боюсь… Не осуждаю Вас. Но когда перед тобой в метрах двух стоит огромная шпала, которая даже согнувшись по полам будет выше Вас метров в шесть, а ее огромная, хрустящая шея, словно вот-вот норовящая отвалиться при любом неаккуратном движение, трясется у Вас прямо перед носом.       А еще и этот мерзкий, блевотный, ужасный запах прогнившей плоти. Именно плоти, которая пролежала уже достаточно долго, чтобы гниль могла стоять в воздухе около нескольких месяцев, стоило только внести труп или гниющую часть тела в дом.       — Ну и вонища. — брезгливо заметил я у себя в мыслях, на что получил смешок от существа, а после оно потянуло ко мне свои скользкие и липкие ладони, смазанные черной жидкостью, схожей с чернилами, но она была слишком густой для чернил и черной для тины. Вот же гадость!

Страх снова знобит меня холодным потом.

Как же мне, блять, тяжело находиться рядом с этим нечто.

Я знаю, что оно это понимает. Поэтому дразнит меня. Ему нравится смотреть на маленькую и безобидную овечку. Меня аж злость берет, но она быстро сменяется потрясением и страхом. К черту.

      Сон, как обычно, как по сценарию, заканчивается всегда на одной точке — существо вонзает в меня свои огромные клешни-руки, ковыряя мои внутренности и раздавливая один за другим их своими когтями. Сначала легкое. Одно заполняется кровавыми примесями, а я захлебываюсь в этой жиже, стараясь схаркнуть. После легких идет печень — самая безболезненная часть, к всеобщему удивлению. Затем у меня зажимают до боли сердца. Я отчетливо ощущаю это. Сердце не рвется, оно еще бьется, одолевая своими ударами жгутики существа на его лапах. Оно наслаждается тем, что я жив. Меня это бесит. Я хочу уже поскорее умереть. Перед моими глазами лишь темнота. А после… А после я теряю сознание.

И снова темнота.

Ей все началось, ей все и закончилось.

***

Марка сильно трясут за плечи, заставляя открыть глаза, расцепив липкие ресницы. Он прикусывает нижнюю губу, встречаясь взглядом с Торресом, который обеспокоенно рассматривает покрасневшие от слез щеки своего партнера. Он собирается выдать слово, но Хитклифф наизусть помнит его обеспокоенный вопрос и свой беспечный ответ на его слова. Слишком хорошо. — Я снова плакал во сне? — это скорее риторический вопрос, нежели реально требующий ответа. Цезарь закусывает нижнюю губу, сдвигая брови домиком, — он очень обеспокоен состоянием Хитклиффа. Марк это знает. Поэтому так беспечен. Пусть Торрес о нем не беспокоится. Это просто сон. Просто кошмар. Все равно он подойдет к окну, выплюнет дым от сигарет, а после скажет туда же: «Куда ночь, туда и сон!», словно это спасет его от участи снова там появится. — Прости. Я снова заставляю тебя нервничать, — сухие ладони бережно притягивают к себе парня, зарываясь в пушистые пряди пальцами и накручивая их одна за другой. Второй к нему молча прижимается, даже ничего не говоря. Он итак без слов понимает, что ему очень трудно наблюдать за таким постоянным состоянием Марка. А ведь он даже больше нормально не спит… — Все в порядке… Может, тебе перестать пить снотворное? Оно плохо сказывается на твоем здоровье, да и… — не успевает тот договорить, как его фразу обрывает Хитклифф. — Нет. — тишина. — Прости, но нет. Если я не буду пить лекарства, то в конечном итоге вообще не усну. — Я понимаю, но… — Не нокай. Пойдем лучше завтрак приготовим, — Марк поднимается с постели, направляясь на кухню, где за ним, тяжело выдыхая, следует Торрес, подгребая под себя тапочки с кроликами.

И так каждый день.

Каждый Божий день.