Батя

      Майлз продрог от ветра и солёных брызг, иногда долетавших до вершины утёса. Икран опустился отдохнуть на уступ прибрежной скалы, но реком задержался на скользком камне дольше необходимого. И не столько в том было дело, что не хотелось докладывать командованию о полном провале операции, сколько в том, что он… думал. Непривычно для себя прежнего размышлял, и не о тактиках и стратегиях, не о карьере или о прелестях очередной заварушки, а о…       Он никак не мог перестать думать о Пауке. Вот раньше, судя по воспоминаниям Майлза-человека, не тревожился вовсе. Разве что изредка спрашивал о нём у подчинённых, да и то без особого интереса. Так, скорее для галочки. Не нужна была полковнику Куоритчу эта дурацкая помеха — случайно, по недогляду, заделанный ребёнок: мелкий, сопливый и на Майлза совсем не похожий. Его ли вообще?       У полковника были слишком далеко идущие планы и приятная для него, пропитанная норадреналином жизнь, чтоб в ней оставалось место мыслям о семье. Или хотя бы о её подобии. И Майлз продолжал делать то, что любил всеми фибрами своей солдафонской души, а мальчишка, носивший его имя, рос где-то там, далеко от него, хоть и совсем близко — на той же базе.       Но когда смерть Майлза-старшего разлучила их, а научная мысль вновь свела — чертовски нелепо, кстати, — он вдруг увидел в парнишке… себя: свою стойкость до абсолютной несгибаемости, верность избранному пути, силу, ловкость, смелость. Майлз был ошарашен этим, хотя и не сразу дошло, но вот в какой-то момент взяло и кольнуло.       Полковник Майлз Куоритч никогда не заморачивался подобным и всю жизнь старательно гнал от себя всякую сентиментальность, считая её уделом слабых, безмозглых неудачников. Чем-то, что мешает достигать целей и делает мужчину тряпкой.       А теперь не мог не думать, не получалось отбиться от навязчивых, всё заполоняющих чувств.       Бабы, наверное, сразу ощущают всё это: любовь к потомству, ответственность. А мужики… Не носят ведь новую жизнь в себе, не привыкают заранее к мысли о родительстве, не испытывают гормональных всплесков. Где-то слышал он от кого-то когда-то, что отцовская любовь начинается с гордости. Гордости за то, что вот ты взял и сумел заделать такого крутого парня. Или девку что надо. Ну или как-то так… Если и не для всех отцов это было справедливым, то для Майлза, как он теперь понимал, уж точно.       Да, он гордился пацаном, хотя в своём теперешнем виде и не имел к нему никакого отношения. И вроде бы не должен был приписывать сию заслугу себе, да отчего-то всё равно приписывал. Не мог иначе. Хотя вряд ли имел право. Всё ж дурным был отцом. А попросту говоря, и не был им вовсе.       Однако что-то упорно зудело под мокрой тканью армейской майки, под синей, в полоску, кожей, под мощной защитой грудины. То, от чего нет спасения. Нигде и никогда, ни днём ни ночью.       Не его заслугой было то, каким вырос малец, но он им искренне восхищался. Вот, ядрёна вошь, честное слово! Бесстрашный парень, отчаянный, сильный… Надо ж было вытащить его, Майлза, из-под водяных толщ. Нет, ну понятно, что под водой вес рекома сильно уменьшился, а Паук вырос на деревьях, как обезьянка, и будь здоров как натренировал себе ноги и руки, но всё равно — какой молодчина!       Куоритч улыбнулся своим мыслям, хотя губы отчего-то (от холода, наверное) дрогнули. А под тканью армейской майки, под синей, в полоску, кожей да под мощной защитой грудины разлилось неожиданное тепло.       Но отчего тогда сын не полетел вместе с ним? Отчего не пожелал разделить с отцом его дорогу, раз уж, рискуя жизнью, спас от очередной смерти?       Майлз, хоть и не хотел признавать этого, но знал ответ. Мальчишка был другим. Не таким, как он. Прежний Куоритч — Куоритч-человек — сказал бы, что дураком, но Куоритч-реком, тот, что наполовину, как ты ни крути, дитя этого мира, мира Пандоры, так уже не думал. Особенно после того, как побывал словно в иной реальности. В чужом сознании. В мыслях своего икрана, как в собственных. У полковника Куоритча никогда не было домашних животных, а теперь был… друг. Чудной, не слишком разумный, но такой же, как он, упрямый. А ещё могучий. И верный. Вон, смотрит, косится на своего наездника то одной, то другой парой глаз, точно понимает его лучше, чем он сам.       Нет, херня, конечно! Что он там может понимать своими то ли птичьими мозгами, то ли ещё чьими-то, но…       Что-то опять больно кольнуло рекома изнутри. Он был не прав, но как же трудно признавать это!       Майлз встал наконец и подошёл к икрану, потрепал того по крепкой шее с внушительными дыхательными отверстиями, полюбовался длинной мордой с зубастой пастью, размашистыми крыльями, яркими, как всполохи пожара над лесом…       Пожар над лесом…       Пожар над лесом, пожар над лесом…       Вот отчего сын отрёкся от него! Он что-то видел в этом мире такое, чего никак не мог уловить реком, что неизменно ускользало от его понимания. Хотя об этом и шептала ему без конца его собственная кровь — та её часть, что принадлежала На’ви. И в душе его, привыкшей к тому, что всё в жизни просто, как приказ старшего по званию, поселились крохотные червячки сомнений. И мысли о Пауке. Да, о Пауке. Никак не мог реком от них отделаться.       Нахмурившись и вздохнув, он сцепил тсахейлу икрана со своим, как два шнура старинных USB-кабелей, вскочил летуну на спину и… почти растворился в нём, невольно выискивая в обрывках памяти те моменты, где на глаза крылатому попадался Паук.       Сын… Сын, сын! Не мог, ну никак, чёрт его раздери, не мог Майлз выкинуть из головы ни запоздалых отцовских чувств, ни того гадкого ощущения, что очень сильно виноват перед мальчишкой.       Майлз не мог знать, как всё сложится дальше, но чётко понимал одно — как прежде точно уже не будет.