Солнце

На Острове Свежести всегда лето. Сколько времени прошло с того момента, как он оказался здесь? В том месте, где полуденное солнце, сияющее высоко-высоко в небе, слепит так ярко, что слезы сами собой высекаются из глаз, там, где, словно колыбельная матери, баюкает ласковый шёпот волн… Там, где прохладный морской бриз наполняет лёгкие распирающим изнутри чувством безграничной свободы и неописуемого счастья. Никаких волнений не остаётся, а на душе так спокойно и светло, точно ты вознесся в горы или, может быть, в самое небо… Жаль, что даже неба не существует на этом маленьком островке безмятежности. Юноша протягивает руку к солнцу — такому далекому, такому яркому и тёплому. Слишком идеальному для настоящего мира. Изумрудная трава ласкает лицо, мешая созерцать прекрасное прямо перед собой… Будто не даёт забыться, утонуть в собственных, поглощающих сознание мыслях. — Казу? — Девичьий голос, звучащий над самым ухом, рывком вырывает его из глубоких размышлений. Кадзуха уж слишком резко приподнимается на локтях, и явно готовится сказать хоть что-то, даже банальное «что случилось?», да вот только все слова мигом вылетают из головы. Она была его летом. Люмин смотрит с неприкрытой лаской, и Кадзуха видит в её янтарных глазах пляшущие огоньки задора, похожие на блеск самоцветов. Всегда прекрасная, она напоминала юноше солнце… Только реальное, не созданное волей Адептов и щепоткой древней магии. Настоящее. Родное. Девушка смотрит долго и пристально, будто пытается разглядеть его душу через стену вечного безмятежного спокойствия. Кадзуха не на шутку пугается, и глядит в ответ с абсолютным непониманием, застывшим в алых глазах. Он было хочет уже спросить, что послужило причиной такой заинтересованности, но вопрос так и остаётся незаданным. Люмин смеется, заливисто и звонко, и юноша невольно сравнивает её смех со звоном колокольчиков. Неожиданно девушка быстро подползает к Кадзухе, так близко, что он чувствует её дыхание на своей щеке, и смотрит в чужие глаза уже иначе. Так, как смотрит только на него, и ни на кого другого. — А тебе… Идет. — Длинными тонкими пальчиками, вечно холодными, Люмин осторожно, стараясь не сделать больно, выпутывает из белоснежных прядей маленькие листики вечнозеленых деревьев. Делает она это настолько старательно и сосредоточенно, что Кадзуха, на чем лице всегда сосредоточенно мирское спокойствие, не может сдержать слабой, еле уловимой улыбки. Почему-то она смотрит на юношу с какой-то долей смущения и закусывает бледную губу, отворачиваясь, но так и не отпуская чужие пряди. А Кадзуха, наглец, лишь пользуется моментом: рассматривает точеный профиль, золотые волосы, блестящие в солнечных лучах, белые цветы, чьё название он, увы, позабыл… Эти нежные, как сама Люмин, лепестки, вновь навевают только ушедшую из души грусть. Хоть название и вылетело из головы давным-давно, юноша прекрасно помнил, в каких краях раньше рос этот чарующий своей красотой цвет. Люмин не может быть в Тейвате до скончания веков. Люмин не может остаться с ним. Рано или поздно её миссии придет конец, и она, счастливая от долгожданного воссоединения, покинет этот мир со всей настоящей семьей, позабыв обо всем остальном: врагах и друзьях, приключениях и опасностях на этом долгом, тернистом пути… Для неё это путешествие — словно капля в море, секунда в неимоверно долгой жизни. Для него же это — целая жизнь. Кадзуха машет головой, отгоняя непрошенные мысли. Люмин тут, рядом, перед ним, ласково перебирает его волосы, и, вопреки смущению, улыбается счастливо, как улыбается ему одному в этом огромном мире. Казалось, она вообще не переживала ни о чём на свете, и просто наслаждалась теплом, шелестом травы и далеким шумом прибоя. Он тянет руку, осторожно, будто боясь навредить, обхватывает её тонкое запястье пальцами, и тянет за собой, падая с девушкой на мягкую траву. С губ Люмин срывается удивленный полувздох-полувскрик, что тут же смеяется громким смехом, до слёз в уголках янтарных глаз. И Кадзуха смеется вместе с ней. Когда-нибудь Люмин исчезнет, растворится, словно мираж или странное наваждение. Но сейчас, крепкое сжимая её руку, Кадзуха клянется себе, Архонтам, Селестии и всему миру: что бы не стало, что бы не случилось, не выпускать из рук Солнце. Его Солнце.