Священный огонь

      Якоб, Якоб…Инквизиторская твоя душонка.       Он крался по коридору, как преступник. Темнота давила, - Якоб оттянул тугой воротник от горла, - лишала зрения и ориентации в пространстве. Он так часто бродил в темноте, что должен был привыкнуть, но каждый раз чувствовал себя вороватой крысой.       Ночами осужденные спали только за редким исключением. Подвешенные за ребра, истерзанные, колесованные, растянутые на дыбе – степень их страдания выражалась в звуках, создающих ужасную какофонию. Пахло сыростью, кровью, жженой кожей и давними нечистотами. Якоб привык. На гудение мух, невесть откуда взявшихся в подземелье, он не обращал внимания. Одна черная и жирная муха села ему на шею, и Якобу показалось, что его обнаружили. Он обернулся, но сзади никто не шел. В конце концов, он просто делал ночной обход, ведь ночью грешники становились сговорчивее.       Многие считают, что инквизитор с садистским наслаждением берется за пойманных ведьм, чернокнижников, оборотней и прочих тварей. Пытка ради пытки, потому что так инквизитор утоляет природой в нем заложенную обостренную жажду насилия. Но служители закона не всегда бывают жестоки по сути своей. Большинство не испытывает эмоций во время истязаний, только желание докопаться до правды. Почти полное равнодушие. Особые методы – издержки профессии и не более. Работа, такая же, как у других. Примерно как у чистильщика обуви или пекаря, со своей, правда, спецификой: попавшее пятно крови, запекшееся на форменной одежде, или мигрень (та еще дьявольщина), появляющаяся из-за чьих-нибудь повторяющихся с заученной инквизитором периодичностью стенаний.       Если и было удовольствие в начале при виде сломленного сознавшегося преступника, со временем и оно проходило. Надоедает даже победа.       Якоб держал фонарь на вытянутой руке. Иногда из темноты сверкали красные крысиные глаза. Крысы, вот кому раздолье в застенках. Тусклый оранжевый свет фонаря выхватывал лица людей по ту сторону решетки. На Якоба смотрели устало, не испуганно. Люди мечтали не о свободе даже, хотя бы о костре. В груди Инквизитора щекотно ворочалась жалость. Чувства появлялись у него только к ночи, делая его беззащитным, как если бы он был крысой, а ночь – капканом, сломавшим Якобу хребет.       Это не жалость привела его в подземелье, не желание увидеть раскаявшихся грешников. Даже если бы вдруг эти стремления завладели им, он бы остался спать в своей постели, повернувшись спиной к жене. Якоб сразу подобрал нужный ключ в связке ключей. Жилистая рука его дрожала, да и сам он весь продрог. От холода, наверное. Одной дрожащей рукой он отпер замок.       Якоб, Якоб! Если б он мог, если б над головой не довлел риск стать еретиком и отступником, если б не боролся он так рьяно с колдунами и магией…Что бы тогда было?       Якоб притворил дверь.       Удивительно, но в этой камере пахло совершенно иначе, и крысы не сновали под ногами. Якоб плыл в темноте, загребая всю ее густоту неумелыми ослабевшими руками, и только рыжий свет фонаря немного освещал ему дорогу. Инквизитору достаточно было видеть впереди себя немного светлого пространства, в которое попадала и дыба, и вытянувшийся на ней, как на перине, колдун.       Якоб подошел еще чуть ближе.       Колдун смежил серые, тонкие как бумага, веки. Волосы, тоже теперь практически серые, неостриженные, разметались в беспорядке. Частью они покрывали острые плечи, пряча под собой россыпь веснушек.       Этот еще не самый плохой, крепкий, хоть и худой. Кожа так туго натянулась на ребрах, что порвалась бы, вздохни колдун немного глубже нужного. Но он будто бы вовсе не дышал.       Якоб поставил фонарь на дыбу и положил большую руку колдуну на грудь. Якоба, этого жестокого инквизитора, не ведавшего страха ни перед кем, кроме Бога, обуял ужас, когда он не почувствовал упругого биения сердца. Он застал те доли секунды, когда утомленное сердце отдыхало от тяжелой работы. Сердце ударилось, а Якоб вздрогнул вместе с ним. Колдун открыл глаза и слабо улыбнулся.       «Ночной дух», так он называл Якоба. В застенках этого последнего пристанища для нечисти нельзя было колдовать, иначе Якоб и впрямь решил бы, что им владеет дух.       Якоб развязал кожаные ремни, стягивающие лодыжки и запястья колдуна. Красные полосы от оков проступили на тонких его членах, полосы наливались кровью. Якоб хотел проколоть гематомы иглой, чтобы выпустить кровь и сделать кожу колдуна белой и чистой.       Якобу все чудилось, что дверь откроется, и войдет кто-то третий, перед ним придется разыгрывать роль палача, а он не сумеет, руку поднять на колдуна не сможет. Якоба тут же разоблачат, подвергнут пыткам. Он сознается во всем, признает себя еретиком и будет слезно умолять, чтобы его с этим колдуном сожгли на одном костре. Прямо завтра. Якоб ждал и боялся прихода третьего эфемерного пока человека. Пусть он решит их судьбу.       Якоб припал губами к его лодыжкам. Поцелуями ему хотелось залечить все раны на теле колдуна, облегчить боль в вывихнутых суставах и сломанных костях. Колдун за ночь словно воспарял над самим собой и излечивался, чтобы утром встретить пытки с новыми силами. Якоб аккуратно сжал худую голень. Хрупкие на вид кости не переломились после сапожка.       Колдун не удивился, когда Якоб пришел к нему в первый раз. Сам скользнул в объятия к Инквизитору. Он наслаждался свободой и получал ласку от того, кто должен был отобрать свободу следующим утром.       Якоб касался губами ребер, выпирающих через пергаментную кожу, ключиц, острых плеч, век, в которые он самолично вставлял железные крючья. Якоб растер бы себя в пыль, уничтожил, лишь бы прекратить пытать колдуна. К нему сейчас, ночному, сумасбродному, неправильному, сострадающему впервые пришла мысль о том, что сожжение было бы наилучшим выходом для них двоих. Больше не придется Якобу с равнодушием вгонять раскаленные иглы под ногти колдуна, не придется, стыдясь себя, приходить ночами в его камеру, видеть нежность в зеленых глазах, видеть в них же боль и ужас с наступлением дня.       Колдун погладил Якоба по волосам, и Якоб почувствовал холод его рук. Колдун вообще был холодным, но теплел в руках Якоба, даже рыжели его свалявшиеся в колтуны волосы.       Ночь коротка, Якоб торопился. Думал, задержись он хоть на миг дольше – и их настигнет рассвет. Колдун знал о неотвратимости судьбы не хуже. Для одних утро означало пробуждение жизни, для других – смерть и разоблачение.       Колдун согнул колени и уперся грязными пятками в край дыбы. Колдун лежал, прикрыв глаза, на лице блуждала загадочная улыбка. Его поза выражала покой. Он был похож на кота, растянувшегося возле камина. Неспроста котов считают колдовскими приспешниками, они походили друг на друг вплоть до ужимок. Дело не только во внешнем сходстве, но и в едва уловимом шлейфе какого-то тайного знания. Ведьм и котов боялись потому, что они ведали то, что недоступно было обычным людям.       Кошачьим в колдуне был его изгиб в пояснице, блестящие ядовитые зеленые глаза и оранжевые волосы цвета персиковой кожуры.       Слишком громко бряцала пряжка ремня в устоявшейся тишине. Этот звук казался Якобу таким же громким, как если бы вострубил сам архангел Гавриил. Якоб просунул руку колдуну под поясницу, нащупал шрам от бича и погладил его большим пальцем. Придерживая колдуна под поясницу, он медленно вошел. Якоб бедрами ударялся об его тощие ягодицы. Колдун дышал тихо и часто и улыбался, жмуря ядовитые свои глаза, перебирая пальцами на груди. Он обхватил Якоба ногами, близко прижал его к себе. Инквизитору не осталось пространства для размаха, и движения его сделались ритмичными и короткими.       Не все ночи Якоб проводил в подземелье, порой приходилось оставаться рядом с женой. Она была прескверным порочным созданием. Когда Якоб занимался с ней любовью, эта женщина взвизгивала, как поросенок. Она была жеманна и дурна собой – мягкая и рыхлая, словно клеклое тесто. От нее пахло потом и эфирными маслами, которые, как она искренне предполагала, возбудят ее мужа.       Колдун был тонким и упругим. Он пах травами, лавандой и мятой, когда Якоб только поймал его. Полынью, когда колдун уже пережил пытки. Его кожа на вкус оказалась горькой, как рябина. Все эти запахи, изгибы, бумажные веки, оранжевые волосы, тихие вздохи – вся любовь Инквизитора с рассветом сгорит в огне.       Колдун позволил себе стон немногим громче вздоха. Утром к Якобу придет раскаяние. Он будет корить себя за любовь к волшебному выродку, а колдун вновь изогнет обескровленные губы в презрительной усмешке, но никто из них не обмолвится о прошедшей ночи, хотя никто о ней не забудет.       Якоб хотел бы слиться с ним, как река с ручьем. В моменты этих желаний даже Бог был ему не страшен, будь что будет, а там поглядим. Как же абсурдно было его желание на самом деле! На миг они встретились взглядами, и каким-то нечеловеческим чувством Якоб догадался, что колдун понял настроение инквизитора, прочитал его мысли. Здесь нельзя было колдовать, но колдуну не нужна была магия, чтобы знать, что происходит в голове у инквизитора. Якоб отвел взгляд.       Колдун притянул его к себе руками-веточками и поцеловал губы, точно бабочка коснулась крыльями его лица.       Якобу мерещились шаги и разговоры. Дергаясь от каждого шороха, он быстро натянул штаны и, скрепя сердце, приковал колдуна ремнями. Он, безумец, не сопротивлялся.       - До встречи, ночной дух, - улыбнулся колдун.       Якоб поцеловал его в лоб, взял фонарь и вышел вон.       - Прощай.       Инквизитор закрыл за собой дверь и безмолвно зарыдал.