Уныние

Я пробовал Нежность на вкус — яблочное пюре с кусочками зефира, — кусал за длинные пальцы, дремал под успокаивающую колыбель её речи. Слова ничто, пока их не родит человеческий голос, без него они лишь вымысел и пустота. Но и это для чувств не более чем бессмысленное завывание. Я знаю, ведь однажды встречал одно из них. Я его любил. Морось капала на чёрные орхидеи, лежавшие на могиле отца. Сырость, плач, издевательски яркое солнце. Слёзы горя мне не принадлежали, они катились по чужим щекам, оставаясь солью на печальных румянцах кого-то другого. Я же не плакал. Трудно понимать природу своих чувств, особенно когда тебе шестнадцать. Но по воле случая мне пришлось рано повзрослеть. Прости, что молитв было мало, прости, что спасти тебя не удалось. Видимо, я желал недостаточно сильно, раз Создатель меня не услышал. Сидя после похорон на берегу пруда, где мы с отцом рыбачили прежде вместе, я швырял камни в воду, глядя на то, как они ловко отскакивают от зеркальной поверхности: прыгают до середины водоёма, а после ныряют глубоко-глубоко. Звук чистый и ровный, громкий, из-за чего босую поступь рядом я умудрился пропустить. Но через секунду перед глазами появился свет, льющийся из-под красивых изящных стоп, прикрытых лишь белым одеянием. Я поднял голову, и наши взгляды пересеклись. Его отцом было Горе, а матерью — Mélancolie. Я задержал дыхание, не узнав привычных лиц города. Он не такой, как все, в его природных очертаниях заблудшая душа Европы и болезнь, что прежде мне была незнакома; в веснушках — тысячи солнц, на губах — последний закат умирающей звезды. Он подошёл ближе и опустился на колени, из-за чего меня пробрал лёгкий испуг, исчезнувший, как только гладкие ладони коснулись лица. Он наклонил голову, а его указательный палец начертил на моём лице дорожку от нижнего века до уголка губ. Почувствовав солёный вкус во рту, я понял, что он нарисовал мои будущие слёзы; наконец расплакался. Я научил его бросать камни в воду. Мы стояли на берегу, и я наблюдал, как он пытается побить мой рекорд на дальность. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Бултых. — Как тебя зовут? — Чонгук. — Почему ты один, Чонгук? — Потому что тот, кто бывал здесь со мной раньше, умер. Но искусство смертью не удивишь. Божество — тем более. — А тебя как зовут? — Люди называют меня Унынием. Я взглянул на него: карамельная мраморная кожа, песочные родинки на щеках, грациозные изгибы тела. Если бы я знал, что облик печали так прекрасен, я бы погружался в неё с самого рождения. — Но ты выглядишь, как человек. Разве это не значит, что тебе нужно человеческое имя? — Какое, например? — Хм. — Я изобразил задумчивость, но в душе уже знал, какое имя ему дам. — Тэхён. Я буду звать тебя Тэхёном. Длинные пальцы поправили прядь на лице, глаза сперва широко распахнулись, а затем сомкнулись, когда он улыбнулся. Мне с ним просто: он никогда не просит улыбаться в ответ, не ждёт, что я буду «нормальным», чтобы поддержать общее настроение беседы, не принуждает быть радостным. С ним мне кажется, что душевные дефекты не относятся к минусам, а являются частью моего характера. Я наконец могу перестать притворяться счастливым — вот, что главное. Потому что я устал говорить, что всё нормально, когда это не так, устал быть радостным, когда на сердце ноют глубокие раны. Людям нравится видеть мою улыбку и считать, что ничего плохого не происходит. Раз не делюсь переживаниями, значит, их нет. Но если бы они знали, как хорошо я умею хранить секреты, они бы сошли с ума. Хочу, чтобы грусть длилась вечно. Хочу, чтобы правда жизни стала очевидна всем. Каждый будет умирать в одиночестве. Исключений нет. Не знаю, сколько длилось наше общение, но разве это имеет значение? Когда встречаешь важного человека, быстро привыкаешь к мысли, что вы знакомы всю жизнь. Неважно, что Тэхён не человек. Был ли он вчера? Был ли в прошлом месяце? Как давно он приникает ко мне со спины и кладёт голову на плечо, лёгким дыханием согревая будни? Моя рука привыкла трогать его волосы, когда он дремлет рядом на столе, будто школьник. Он ничего не говорит, а я подавляю восхищение, чтобы ненароком не спугнуть его компанию. Ведь он всегда исчезает, как только я прекращаю грустить. Он изысканно съедает моё светлое настроение и уходит. Однажды он спросил, заглянув в мои отрешённые глаза: — Кто он? — Я не понял вопроса и смущённо уставился на него. — Человек, чьё имя ты мне дал. Смятение на ресницах, невинный испуг. — Никто. Я выдумал имя. Он улыбнулся в мягкой всезнающей манере. Мне стало стыдно, что я попытался обмануть божество. Уныние и Лень — два его имени. Я отдал ему всего себя. Целыми днями лежал в постели и ничего не делал. Встать — нет сил, исправить что-то — желания. Как будто я всего лишь камень, что крутится вместе с Землёй; если исчезну, ничего не изменится. И так день за днём: череда однообразных будней. Я уже перестал видеть разницу между ними. Умираю каждый день, а потом воскрешаю себя, чтобы быть чужим счастьем. Людям без меня трудно, а вот мне без них хорошо. Так и живу в бесконечном противоречии, никак с ним не справляясь. Отпустите меня, не держите. Я не хочу своими мучениями спасать ваши души от будущего чувства вины. Тэхён исчезал лишь по ночам, хотя порой казалось, что и во снах он ко мне являлся. Утром, проснувшись, первым делом я встречал его. — Необычный выбор книги. В его руках — «Автостопом по галактике». Разве ему положено увлекаться подобной литературой? — Она забавная, — ответил Тэхён. Небесно-голубые глаза почти исчезают под покровом тёплых эмоций. Он улыбнулся нежно, и это отозвалось странным чувством в моей сдувшейся груди. Я восхитился его счастьем, внутренний трепет заставил слезть с постели и сунуть ноги в тапочки. — Я могу ещё одну книгу этого автора порекомендовать. Хочешь? — Новая светлая улыбка. Становится так неприлично хорошо от его красоты, что я не сразу понимаю опасность своего эмоционального возбуждения. Отвернувшись к книжной полке, весело произношу: — Есть ещё «Детективное агентство Дирка Джентли». Я когда-то сериал смотрел, а потом нашёл книгу и… Повернувшись, замираю. На меня глядит пустота. Тэхёна нет в кресле. Зря я позволил себе проблеск надежды. Неужели ещё не привык слушать только грустные песни и читать удушающие книги? Нужно делать это, чтобы видеть его каждый день. Моя душа — плейлист из тридцати трёх песен, каждая из которых колыбель отчаяния и чёрно-белой пустоты. Зацикленные треки, что душат и не отпускают к свету. Я не позволяю себе думать о хорошем, насильно продлеваю боль, не думая о том, как это может сказаться на моём состоянии. Держу себя под водой и не дышу, чтобы приблизить худшее. Иначе я снова буду один. Как только я испытал боль от мысли, что он исчез, бледная рука выглянула из-за моего плеча. Тэхён взял книгу и с интересом взглянул на обложку. — Говоришь, есть сериал? Потому что так суждено: когда я счастлив, его нет рядом, когда мне грустно — он утешает до первого намёка на улыбку. Я всегда вынужден страдать и ненавидеть себя, плакать, разрушаясь, чтобы не потерять его из виду. Но что это за чувства, которые могут лишь грузом лежать на плечах? Факт: я не думаю, что готов заслужить больше. Я не готов для этого стараться. Вечерами я любил смотреть, как он сидит на стуле, закинув руки на спинку и положив на них голову. Острый подбородок давит на запястья, но Тэхён не чувствует боли, потому что не умеет. Внимательный взгляд, вдумчивый и проникающий в глубину сознания. — Почему ты всегда здесь? — спрашиваю, глядя с интересом; ночь, я не сплю, он караулит мою бессонницу. — Разве на этой планете только мне тоскливо? — Я не здесь, — отвечает он просто. — Я всюду разом. Так вот оно что… Тешу себя иллюзией, что держу в руках золотую птицу, но этому никогда не бывать. Тэхён вольный зверёк, его не приручить и не заставить смирно сидеть рядом. Однако наше прощание было неизбежным. Я не учёл того, что могу пожелать вернуться к жизни; могу пожелать будущего, которое ещё не совсем потеряно для меня. Я молод, а значит, имею время всё поменять. К тому же: я встретил почтальона. Особо солнечным утром реальность ворвалась в дом, напомнив о живых, которых я оставил. — Это нормально. Люди боятся смерти. Он опять склонился над моими записями и выцепил слово «смерть», думая, что понимает, какой смысл я в него вкладываю. — Я не боюсь смерти, — заметил я со смехотворной важностью. — Точнее я не боюсь своей. Но вот чужая меня пугает. Твоя, например. — Чувства не умирают, Чонгук. Они просто уходят от одного человека к другому. — Значит, однажды ты уйдёшь от меня? Молчит. Но я и так всё понимаю. Я сам себя к нему привязал, а теперь судорожно искал виноватых. Глупый — виноватых нет. Связанных тоже. Ночник освещает комнату. Мысли кружат подле, как мотыльки. — Он был моим другом. — Тэхён поворачивает голову на звук моего голоса. Я вздыхаю. — Человек, чьё имя я тебе дал. Он был моим другом. Холодный свет пляшет на его чертах, оживляя скудную мимику. Моё внезапное откровение его заинтересовало. — «Был»? — Молчу. — Почему вы перестали общаться? Вина и стыд на глазах вместо бликов. Потому что не защитил, потому что испугался, потому что молчал, когда другие не молчали. Я бросил записи, поднялся со стула и подошёл к нему. Уныние смотрело так, словно все мои поступки были для него очевидны, но вряд ли это было так. Как он может понимать то, в чём я сам запутался? Взяв его лицо руками, я спросил: — Можно тебя поцеловать? — Зачем? — Хочу узнать вкус тоски. Он единственный всегда рядом. Но мне и в голову не приходит, что рядом он не по своей воле и не от великой любви. Не дождавшись ответа, я закрываю глаза и легонько целую. Мои губы касаются его с чувственной нежностью. Я его лелею, боготворю. Но никакой он не бог, разумеется, всего лишь чувство, которое меня захватило. Открываю глаза, вижу пустоту; не выдерживаю и плачу, позволяя ему размазать влагу по моим щекам. — И какой же вкус у моего поцелуя? — Солёный. Я солгал, вкус был сладкий. Мне было сладко окунаться в свою тоску. Длинный рукав впитывает слёзы. Голос Уныния звучит мягко и наставительно: — Ты видишь не меня. Ты приписываешь мне характер, которым я не обладаю. Но я всего лишь чувство, не наученное быть человеком. Мне никогда не разделить с тобой того, на что ты претендуешь. Ты ждёшь от меня человеческих поступков, забывая о главном: я не человек. И действую не по законам людских правил. Знаю. Я всё это знаю. У уныния нет души, оно всего лишь абстрактное зеркало моих собственных переживаний. Ждать от него ответа, всё равно что ждать от склеенной вазы благодарной любви. Как глупо. Только сейчас понял: я влюбился в свою болезнь. Нужно сделать выбор. Я выбираю между разрушительной привычкой и непредсказуемым живым человеком. Решаюсь на риск, отказываясь от стабильности — пусть серой, но такой родной. Но это в самом деле сладко. Боль — лишь сопутствующая жертва. В печали спокойно и уютно, потому что там нет главного: внезапных поворотов судьбы, присущих резвой жизни. Я зависим от своих предсказуемых печалей, и это пагубно. Но вот день настал. Он исчез, хотя я звал его очень долго. Всё потому, что мне перестало быть уныло, я испугался перемен. Я встретил почтальона. Можно ли навязать себе грусть? Можно ли сказать, что боль — это та часть, без которой тебя не существует? Я не помню себя до него, не помню, был ли хоть когда-то по-настоящему, наличествовал ли. Голос тоски подсказывал, что я живу, но теперь мне хотелось найти другие ориентиры. Я рискнул отказаться от понятного языка, принялся учить новый, а точнее, стал вспоминать родной. Ах, как же тяжко отпускать. Даже что-то печальное. Ветер ласкал лицо, вместе с лучами солнца оставляя на коже росчерк угасающего дня. С именем на губах я молился Создателю, в которого не верил, молился о том, чтобы вернуть уныние в мою жизнь. Но Создатель, как и прежде, меня не услышал. Видимо, я опять желал недостаточно сильно. Уныние исчезло. А вместе с ним — неведомая часть меня.

***

Шлёп. Колёса продолжают крутиться со скрипом, по неровной дороге мчит почтальон. В его сумке газеты и письма для целого района низкорослых домиков. Шлёп. Газета влетает в дверь, кто-то из домочадцев выходит на улицу, чтобы её забрать. Слова благодарности, лучезарная улыбка, ветер в лицо. Кто-то летит навстречу концу рабочего дня, а кто-то — навстречу своему утру. Вжух. Скрип. Шлёп. — Ай! Камни разлетаются в стороны, велосипед резко тормозит. Почтальон поднимает взор и испуганно смотрит на парня, открывшего дверь ровно в тот момент, когда в неё прилетела газета. Он слезает с велосипеда, бежит к пострадавшему, а его пальцы в это время едва ощутимо подрагивают. Этот адрес он хорошо знает, здесь проживает Чон Чонгук. Сонные глаза смотрят с непозволительной для их возраста тоской. В шестнадцать лет обычно ходят с друзьями в кино, списывают домашние задания и напиваются втайне от родителей, чтобы совершить первые несерьёзные ошибки. Но Чонгук в свои шестнадцать хоронит родителя и закрывается от мира. Что-то в этой вселенной пошло не так. Почтальон замирает неловко напротив него, поднимает руку и касается лба кожаной перчаткой. У его касаний всегда неестественный холод: неживой материал защиты делает близость с ним равнодушной и отстранённой. — Больно? — Нет. Но в следующий раз я бы предпочёл, чтобы ты отдал газету мне в руки. Почтальон молчит некоторое время, а затем наклоняется и подбирает газету, чтобы выполнить просьбу. — Соболезную по поводу отца, — говорит он, протягивая в руки, как прошено. — Спасибо. — Знаю, что прошло много времени, но шанс сказать это подвернулся только теперь. Чонгук кивает. Неозвученное извинение повисает в воздухе. Разумеется, повод был, но никто не хотел им пользоваться. Неуютная тишина давит на плечи. Через несколько секунд, решив, что реплик друг для друга не осталось, почтальон кланяется на прощание и отправляется обратно, но на середине пути его останавливает окрик: — Тэхён! Почтальон замирает, услышав собственное имя. Оборачивается. Чонгук выглядит безбожно виноватым и праведно молящим о прощении. — Прости, что не смог помочь. Тэхён едва заметно вздрагивает. Его пугают не слова, но тот ужас, что они пробуждают в памяти. На Чонгука он в самом деле злился, но это осталось позади. Любую злость можно отпустить, если увидеть в обидчике человека. Негатив — продукт травмы, цепочка ударов, где сначала не спасли кого-то, а после не спасли окружающих. — Всё в порядке. Ты был всего лишь ребёнком. Что ты должен был сделать? — Я должен был тебя защитить. — Нет, — отвечает Тэхён, — это должен был сделать кто-то из взрослых. Они снова молчат, но в этот раз Тэхён не бежит, а ждёт, что Чонгук ещё что-то скажет. Так и случается. — Заглянешь на чай? — Не могу. Мне нужно развезти остаток газет. — А после? — А после я иду на уроки, которые в отличие от тебя не прогуливаю. Чонгук опускает глаза и впервые за встречу улыбается. Он всё ещё хочет переубедить, не зная, что это попросту невозможно. — Мы могли бы поболтать на кухне, как раньше. Я приготовлю зелёный чай, достану твоих любимых круассанов с миндальной начинкой. Тэхён улыбается — настала его очередь украшать меланхолию жестом радости, — и Чонгук думает, что это утро можно встретить вместе. Но старый друг делает шаг назад и уверенно мотает головой. — Нет. «Нет…» — повторяет Чонгук про себя. Отказ больно ранит. Выходит, ничего не исправить, ничего не изменить. Тэхён возвращается к своему велосипеду, залезает сверху и достаёт новую газету; кладёт руки на руль. — Как так получилось, что ты открыл дверь в ту секунду, что в неё прилетела газета? — Я увидел тебя в окно и вышел на улицу, чтобы встретить. Тэхён снова улыбается. — Вот оно что. — Он ставит правую ногу на педаль, готовится отъезжать, но напоследок заявляет: — Если хочешь поболтать со мной, как в старые времена, приходи сегодня в школу. Я буду ждать за последней партой — там, где никого нет. Он отправляется дальше по маршруту, оставляя предложение висеть без ответа. Игра Чонгука ему известна, он играл в неё сотни раз и столько же проигрывал. Пить чай в компании уныния неинтересно, гораздо приятнее беседовать там, где есть свет. И если для Чонгука не всё потеряно, в школу он сегодня придёт. В двери летят последние газеты. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Такова жизнь. С детьми случаются плохие вещи, со взрослыми случаются плохие вещи. Что же теперь, не жить совсем? И всё, что остаётся, это верить, что новый день будет лучше предыдущего. Что уныние не умрёт, но отправится на поиски следующего хозяина, оставив после себя поучительный след. Вот бы ещё можно было нагрузить его мешком конфет и ободряющей запиской: «Всё хорошо, просто так получилось. Ты это переживёшь».