All I want for Christmas is you - 3

- Выбирай, - сказал Аказа, переворачивая свой рюкзак вверх дном и вываливая на парту барахло. Помимо его немногочисленных школьных принадлежностей, в рюкзаке оказались: ежедневник с надписью "Учительский", пара новогодних носков с ёлочками, ручка Паркер, набор рисовальных кистей "Из меха сибирской лайки" и большая плитка шоколада. - Так, это для Агацумы, - кисти исчезли в кармане толстовки. В другой карман последовала ручка Паркер. Танжиро неуверенно протянул руку к ежедневнику. - Я бы выбрал носки, физруку они нужнее, - ухмыльнулся Аказа, обнажая знаменитые клычки, делавшие его похожим на симпатичного вампира. Из трех оставшихся подарков он забрал ещё и шоколад, немедленно разворачивая его и начиная грызть. - Это тоже пока рано... подаришь на 14 февраля. - Слушай, а ты вообще уверен... - Уверен. Hoc signo vinces, - встретив недоуменный взгляд приятеля, Аказа пояснил, - это я делал доклад по истории про императора Константина. Не ссы, Камадо. Вся школа знает, что физрук к тебе неравнодушен. Танжиро порозовел от удовольствия. С тех пор, как они с Аказой начали ходить в один спортивный клуб - Камадо стал заниматься единоборствами, чтобы произвести ещё большее впечатление на любимого учителя - тот оказался совсем не таким уж мудаком. Вместе с Гютаро и Даки они составляли школьный триумвират, и Танжиро был рад, что ему удалось приблизиться к заветному треугольнику хотя бы с одной стороны. В глубине души он, конечно, завидовал Аказе: парень был уже старшеклассником, вальяжным и привлекательным, и, по слухам, самый популярный учитель в школе, историк Ренгоку-сан, давно положил на него глаз. Беспардонная Даки уверяла, что они уже трахались в пустом кабинете истории, прямо на учительском столе, сметая во все стороны непроверенные контрольные, но ей мало кто верил. Танжиро, к слову, это было совсем безразлично - героем его романа был вовсе не Ренгоку. Его сердце похитил физрук - молчаливый, синеглазый Гию. Как давно уже Танжиро грезил о нём, то похабно, то поэтично, представляя десятки вещей, которые можно было проделать с ним, и ещё сотни, которые физрук проделал бы с ним самим! Любовь заставляла его засыпать с именем Томиоки на устах и преследовать учителя белым днём, помогая вести бесконечные спортивные протоколы, таскать инвентарь и посещать многочисленные секции - а теперь вынудила сделать и весьма недвусмысленный шаг... Аказа вновь одобрительно улыбнулся, закидывая своё барахло обратно в рюкзак, и вышел из пустого класса, оставляя Танжиро наедине с его скачущими мыслями и мучительно-сладко сжимающимся сердцем. Спортзал находился в противоположном крыле школы, и пока Танжиро шёл туда, прижимая неказистый «Ежедневник учителя» к груди, столько разнообразных подробностей встречи с физруком пронеслось в его голове! Зал наверняка будет открыт, Томиока будет болтать о чём-то со своими приятелями, историком или преподавателем рисования, - а сам он тихонько войдёт и, скромно опустив глаза, будет ждать, пока физрук останется один… тайком поглядывая на учителя из-под длинных ресниц, ловя в ответ такие же заинтересованные взгляды. А потом, когда Гию освободится, Танжиро подойдёт к нему и протянет подарок, заикаясь от волнения и нежности, чувствуя, как сердце грохочет в ушах. В ответ Томиока приподнимет его голову за подбородок, удивлённо разглядывая покрасневшие щёки, - и тут всё станет понятно без слов, но физруку придётся закрыть дверь изнутри, чтобы выдержать неистовый шквал признаний, слёз и объятий, которые готов обрушить на него любимый ученик. Спортзал и впрямь был открыт, и Танжиро воспринял это как добрый знак, без раздумья приоткрывая тяжёлую дверь, - и тут же закрывая её обратно, чувствуя, как небесная канцелярия нанесла такой мучительный удар, что мир мгновенно умер и не торопится воскресать, подобно изгнанным языческим богам. Гию и впрямь был не один: его практически держала в своих объятиях Шинобу Кочо, которая что-то говорила прямо в лицо физрука, почти касаясь его губ своими, а он в ответ улыбался – улыбался! – и его сильные руки недвусмысленно лежали на узких плечах старшеклассницы. Всего мгновения хватило Танжиро, чтобы окинуть ненавидящим взглядом всю её ладную фигурку, и непривычно распущенные и подвитые волосы, и торчащие коленки в высоко натянутых гольфах, почти прижавшиеся к ногам стоявшего перед ней мужчины… Камадо сполз на пол, прислонившись спиной к двери, чувствуя лишь тупую боль от предательства Вселенной. Где-то на задворках сознания билась мысль, что конец света ещё не пришёл, что он, возможно, ещё когда-нибудь будет радоваться жизни и снова с удовольствием ждать Рождества, - но всё это будет так нескоро, что саму мысль об этом вряд ли можно назвать утешительной… Сёстры Кочо были в числе первых красавиц школы, и когда старшая, Канаэ, уже студентка, приезжала навестить сестру, они с такой важностью расхаживали по школе, рассекая пространство внушительными бюстами, что даже Даки зеленела от раздражения. Говорили, что младшая Кочо лишилась длинных волос по милости Даки, срезавшей их после продолжительной драки в женском туалете, вызванной ревностью к тогдашнему парню Даки, долговязому Доуме, который положил на Шинобу глаз. Даки, кстати, никак не комментировала эту историю, но на расспросы о волосах злорадно кивала головой… Танжиро поднялся, кладя на ближайший подоконник ставший ненужным ежедневник, и понуро вышел на улицу. На школьном дворе почему-то не было ни души - за исключением Гютаро и Аказы, восседающих на одной из скамеек. Гютаро курил, поставив грязные кроссовки на сиденье, Аказа, демонстративно отвернувшись от дыма, что-то увлечённо смотрел в телефоне. Возле лавки стоял мотоцикл, на руле которого болталась красная сумка Даки. Танжиро остановился напротив парней, с ненавистью глядя на их разноцветные головы. - Эй, ну как всё прошло? - Пошёл ты нахуй, Сояма, - выговорил Камадо, и голос его предательски задрожал. - Чтоооо? - взвился было Гютаро, но Аказа велел другу заткнуться, и Танжиро, разглядев непривычное участие в его голубых глазах, окончательно раскис. И пока Гютаро, сквозь зубы проклиная эти ваши долбаные праздники, что-то крутил на своём мотоцикле, Танжиро прерывающимся от горя голосом рассказал Аказе про коварную Кочо. Рассказал - и ни разу не пожалел, поскольку всё трио, включая появившуюся откуда-то Даки, проявило к его истории живейший интерес. Даки, раскрасневшись от ненависти к извечным соперницам, уверяла, что весной сёстры Кочо, одетые в костюмы плейбоевских зайчиков, залезли по пожарной лестнице в кабинет истории, чтобы поздравить Ренгоку-сана с Днём ангела, - правда, под изумлённым взглядом Аказы тут же поправилась, что именины всё-таки были у географа. Гютаро, хоть его никто ни о чём не просил, обещал переспать со старшей Кочо, а Аказа проникновенным голосом убеждал, что цитадели по имени Томиока-сан суждено покориться одному лишь Танжиро, поэтому не стоит придавать значение пустяковому штурмовому отряду по имени Шинобу. Ты проиграл сражение, но не проиграл войну, внушал Аказа, ставший в последнее время большим любителем истории. Школьный двор между тем постепенно погружался в сумерки, и старшеклассники наконец засобирались по домам. Первыми умчались брат с сестрой, чей мотоцикл, взметая клубы пыли, издал такой рёв, что даже школьный охранник на миг высунулся из дверей. Затем немного утешившийся Танжиро побрел к воротам, и, наконец, за ним направился Аказа, напоследок бросив неодобрительный взгляд на окна учительской, где сегодня допоздна заседал педсовет, не выпускающий историка из цепких профессиональных объятий. А между тем педсовет уже подошёл к концу, и в учительской трое приятелей пили коньяк, к слову, подаренный Томиоке Шинобу, весело обсуждая какую-то околошкольную ерунду, заставляя вспомнить, что на самом деле они были лишь немногим старше своих учеников. Дождавшись, пока шумный учитель рисования выйдет за дверь, пообещав принести рисунки Агацумы, который в последнее время стал подозрительно хорошо рисовать, физрук повернулся к историку и, слегка покраснев, сказал: - Ты знаешь, сегодня произошла такая досадная вещь... После обеда младшая Кочо зашла поздравить с наступающим, обняла меня, все дела... и вдруг вижу, как в дверь заглядывает Камадо, видимо, тоже пришёл поздравить... Он, конечно, сразу закрыл дверь, но... - учитель тяжело вздохнул, - осадочек-то наверняка остался... - Камадо? Я видел его после обеда, он выглядел расстроенным, бедный мальчик. Интересно, с чего бы это? Томиока заметно погрустнел, так что когда вернулся Тенген, неся вместе с эскизами ещё и бутылку Courvoisier, которую неизвестный даритель оставил в кабинете рисования, и веселье продолжилось, - он уже сидел в стороне, портя приятелям настроение своим мрачным видом. В глубине души Гию понимал, что конец света ещё не пришёл, и небеса ещё будут щедры для него на хорошие дни, и даже это Рождество ещё не совсем потеряно – но при мысли о грустных глазах Камадо и его понуро поникших плечах сердце было готово выскочить из груди… В таких делах советчиков нет, и Гию просто ломал голову, как теперь ему объяснить, что и такая роскошная девчонка, как Кочо, и ещё семь миллиардов других людей на Земле – всего лишь статисты в их истории, и никогда-никогда цитадель по имени Томиока-сан не будет покорена никем иным, кроме старшего Камадо.