Ты скажешь спасибо

Проходит много времени, но окружение все то же. Это медленно сводит с ума. Мысли не замедляются, все также носятся в черепной коробке, в отличие от застывшего тела — даже пальцем не шевельнешь. Джейсон пытался. Ничего не вышло, но не то чтобы он сильно на что-то рассчитывал. Он быстро сдался, больше не пробуя. Зачем, если результат не изменится? Раньше бы он, несмотря на это, не остановился, о чем бы речь не шла. Продолжил бы упрямо пытаться, исходя по-тихому злобой от своей беспомощности, бесясь и понося́ про себя матом что тварей, что блядских паразитов, что их херово подземное пристанище, но не перестал. Потому что морпехи, блять, не сдаются. А Джейсон Колчек — морпех, он — «лучший из лучших», который убьется, но выполнит задачу!.. «Лучший из лучших», сука, застрявший на вечной службе. Раньше бы он не сдался. А сейчас… не было никакого смысла. У него не было цели. Не было ничего, по сути. Он просто медленно сходил с ума, запертый внутри своего тела, внутри заспиртовавшей прикрытые глаза жидкости, втравившейся в кожу, пролезшей по горлу и пищеводу, залившей недвижимой болотной тяжестью легкие. Быть может, снаружи давным-давно выгорел весь кислород. Джейсону было все равно, потому что не дышал. Он не ел, не моргал, не двигался вовсе. Он, сука, не жил, потому что жизнью это назвать мог бы только дошедший до крайности садист, но оставался в сознании. Пока еще ясном — и то сомнительно, — но явно мутнеющем, что этот формальдегид, понемногу пропитывающий насквозь и кости, и мозги. Сколько еще времени пройдет, прежде чем он рехнется? А сколько прежде, чем ему повезет, кто-то его отыщет и сжалится над ним, как над тем мужиком с подобной ему участью, проведшим здесь тысячелетия?.. За плотным коконом он один окружен громадным пространством пещерной полости, мертвецким покоем со свернувшимися также в своих коконах тварями, уцелевшими в огне. Он может все это представить — пустое пространство, вверх уходящие пики камней, древние турбины, сине-белые рассеянные огни и зеленый блеклый свет. Вокруг же него самого темнота — он слеп. Уши заполняет густая жидкость — он не знает, глух ли. Иногда кажется, что что-то пробивается через плотную завесу — глухие стрекот, треск, пощелкивание, гудение, скрежетание, биение… Может, он просто слышит свой пульс, потому что в закупоренной бочке своего тела больше слышать и нечего. Но он не уверен даже, бьется ли еще его сердце. Он бы не удивился слуховым галлюцинациям, которыми решил развлечь сам себя. Где-то он слышал, что психи могут на такое напороться. Что бы там ни было, следить за этим он тоже не может, потому что звуки зыбки и непостоянны. Они есть — их нет. И Джейсону остается только вспоминать. В темноте и пустоте мысли особенно громкие, воспоминания слишком яркие. Как яркие пятна. Вначале они текли, как ровная дорожка, как всеобъемлющее мысли облако сигаретного дыма. Теперь это пятна. Потому что, Джейсон со стылым ужасом понимает, он неотвратимо теряет целые куски. Общее понимание не уходит, но не то что мелочи, а целые пласты происходящего — происходившего — отпадают и растворяются в гребаной спиртовой жиже, становится тяжело на чем-то сосредоточиться и найти то, что ищешь. Кто знает, пролежи Джейсон здесь достаточно долго, может, растворится понемногу и его тело вслед за разумом. Ему-то будет уже все равно, конечно. Нет, честно. Он бы предпочел, чтобы его плоть, кровь, кости и остальная дрянь медленно исчезала, разъедаясь, а не память. Память — это все, что у него здесь теперь было. Все, что у него оставалось без возможности даже отключиться, уйдя в сон или потеряв сознание. Он вспоминал. Прокручивал один и тот же день снова и снова, смотрел со стороны, вертел разными сторонами и приглядывался к всплывающим неожиданно каким-нибудь моментам с болезненной радостью. Глядел на то, чему не придал сразу значения, замирал, почти с восторгом и приходящей нежностью пестуя короткие фразы, пойманные взгляды. Но самым «любимым» его воспоминанием было последнее. Оно начиналось с громких криков тварей, стрельбы, гудящего отдаленно огня, а потом комкалось, как сохнущая и осыпающаяся комками кровь, и скупо растягивалось вплоть до того, как он погружался в кокон, ставший его спасением, а на деле тюрьмой. Это было больно, но Джейсон раз за разом возвращался к этому, как бы далеко не уходил в мыслях. Это было логичное завершение и неизбежный конец всего. Не противно теплая и воняющая сладко-тухлым спиртом жидкость, обступающая со всех сторон, а падение на каменные плиты чужого безвольного тела с пустыми глазами… Нет. Нет, нет! Нет же, не так! Он помнил — был крик. Был крик, и падало еще не тело, нет, это был еще живой человек, и он кричал. Он не мог забыть это. И он смотрел в чужие глаза. Или… это было не там? Нет, он смотрел в эти глаза — темные, карие, с желтыми бликами, потому и увидел, что те — вовсе не черные. Но там не было ламп, чтобы видеть желтые блики. И человек, кричащий от боли, не смотрел бы так мягко. Не смотрел. Потому что падал живой человек, и у него не было глаз. Пустые глазницы — черный, красный, который тоже черный в зеленом вездесущем отсвете на щеках. Когтистые пальцы в глазницах. Ноги, колотящие по земле, но быстро безвольно опадающие, как и руки, как и тело. Безвольное тело с пустыми не глазами, глазницами. Раз за разом, раз за разом это крутилось в голове болезненно четко и ясно. Только этот фрагмент, наверное, даже если он забывал какую-то деталь, выстраивался им заново с мазохистским упорством. И выстраивался успешно только потому что слишком часто прогонялся в голове, чтобы безвозвратно можно было что-то забыть. Джейсон мог бы отогнать это, заглушить, думать о чем угодно другом, но не делал этого. Потому что в этом была его вина, его ошибка. Это он не успел. Обещал вытащить, обещал встречу с сыном, ломанулся вслед. Отвлек, обнадежил и ничем не помог. «Лучший из лучших», но какой смысл, если не справился с одной-единственной задачей. Если бы был чуть быстрее, чуть проворнее, внимательнее даже, смог бы спасти. Если бы не вернулся, не вознамерился помочь, не сбил бы с рассчитанных движений, не отвлек внимание на себя, не дал ложную надежду и не позволил расслабиться, Салим смог бы прорваться сам. Смог бы, пускай даже чтобы прожечь тяжелым взглядом и отмахнуться потом от руки. Джейсон в это верил. А если и нет… Он хотя бы мог вынести на поверхность последнее отчаянное желание, помочь чужому ребенку, оставшемуся без отца. Ничего из этого не произошло — Салим был мертв, а Джейсон… Джейсон получил судьбу не лучше. Та мелкая тварь, оставшаяся где-то в глубине его глотки, сидела сейчас неподвижно, убаюканная родной жидкостью, не шевелясь, но Джейсон знал, что она в нем и что, если бы не кокон, это убило бы его медленно и мучительно, превратив в ходячий труп. Что было хуже? Очевидно, выжить и застынуть среди камней подобием тем тварям, понемногу теряя себя. То, что за ним не вернутся Никки и другие, он осознал уже сравнительно давно. Давно, очень и очень. И находил в себе силы еще надеяться, что свое обещание вернуться они нарушили не потому, что попросту не смогли выбраться, чтобы рассказать, где оставили своего первого лейтенанта. Ведь если так… какая же это долбанная насмешка судьбы. То, что из всех тех, кому было еще что — кого — терять, к кому возвращаться, выжил только он. И знал, и помнил обо всем произошедшем только он. И в голове вновь всплывали пятна. Не лица ребят из отряда, свободные часы на базе, не мэм «альфа сука» с ее придирчивостью к мелочам, вызывающей незлой смех у морпехов к гражданской ЦРУ-шнице, не далекие, далекие воспоминания о детстве и семье, когда все еще было просто, а он был мальчишкой и мог улыбаться так откровенно, не Никки, не очередной отруб в грязном углу, не женщина с КП, не подготовка в корпусе еще дома, не война, а эти чертовы темно-карие, не-черные глаза с желтыми бликами, прищуром и необъяснимой мягкостью во взгляде. У Джейсона была своя маленькая вечность наедине с воспоминаниями всего одного дня, чтобы проникнуться теми часами, что пришлось прожить, идя плечом к плечу, и признать, как дорожит он теперь этими глазами — воспоминанием о них, об этом человеке. Смириться с тем, почему возвращается именно к ним, почему смотрит на иракского солдата, одного из тысяч, а видит не врага, вынужденно подавшего руку, а человека с именем и собственной жизнью за плечами. Целая растянувшаяся вечность, чтобы влюбиться и похоронить человека, а затем вытравить в себе глубокими, видными бороздами, словно еще одной татуировкой, приговор: «виновен». Если бы он только мог каким-то невообразимым образом это исправить… Когда конкретно привычный уже туман однообразных мыслей-воспоминаний и угнетенных чувств прерывается чем-то иным, Джейсон не понимает. Просто приходит то, что он сам бы добровольно даже сейчас на поверхность не вытянул, и с отсечением от внешнего мира с цветами, светом и звуками это видение ошеломляет своей неуместностью и режущей яркостью. Вот уж что он без особых сожалений бы забыл. Пустые почти стены старой однокомнатки, освещаемые только заглядывающими снаружи тогда незаметными глухими, сейчас же чуть ли не слепящим огнями, доносящийся оттуда же такой живой шум ночного города. Оставленная без внимания незаправленная кровать, затертая обшивка дивана, одежда, брошенная и упавшая мимо стула. Косой прямоугольник света в коридоре, выпадающий из открытой двери, а там — и хозяин задрипанной квартирки, приложившийся виском к боку ванной. Под последней — оставленные пустые упаковки, среди которых, если разгрести, наверняка можно нашарить какую-нибудь выскочившую из дрожащей руки, закатившуюся в угол и так и забытую таблетку. Зрелище вообще-то нередкое, но Джейсон, метафорично закатив глаза, готов поспорить с самим собой, что подсознание вытащило тот самый день. Он до сих пор помнит, как часть головы холодила старая ванная. Это ни черта не помогало, хотя поначалу думалось, что станет легче, потому и приложился, — башку все еще ломило, сдавливая виски и проложив болящие трещины. Холод же концентрировался на коже в одной точке и только обострял эту боль. Но отстраниться уже было влом, не было сил. От чужой квартиры, где кое-как пришел в себя, он протащился с пару кварталов и преодолел лестницу до третьего этажа. Ему было глубоко плевать, он устал и хотел либо снова отрубиться, сбежав на несколько часов от проблемных ощущений, либо еще раз блевануть, вычистив желудок, и опять же отрубиться, а потом проснуться с обезвоживанием и еще немного сбавившим обороты отходняком. Прошлый он, каким был когда-то, находит силы, цепляясь за край раковины и дрожа, подняться на ноги и даже сунуть голову под струю воды. В комнате он зябко заворачивается в плед, тяжело дыша через нос и игнорируя стекающую по шее за шиворот воду, натыкается на бок криво стоящего дивана и валится на него. Если не отрубиться, то отвлечься — рука удачно натыкается на закинутый в угол дивана пульт. Телик с первого раза не оживает. Колчек раздраженно трясет рукой с пультом, зажимая кнопку, пока не ловит достаточно ровную линию, чтобы подчинить старую коробку. На экране первым вспыхивает какое-то унылое черно-белое старье. В общем-то ему без разницы, но он принципиально тычет на первую попавшуюся кнопку, чтобы сбежать на что-нибудь другое. Неожиданно натыкается на повтор дневных новостей, до которых Колчеку нет дела уже неделю, если не больше, потому что опять сорвался, когда появились лишние деньги, а знакомый сделал заманчивое предложение, и лишившее налички, и отсекшее Колчека от реального мира на приличный такой срок. А в новостях — каменное лицо ведущего, на встроенном экране за ним — башни. На несуществующем в пределах этой квартиры календаре — семнадцатое число. Он знает, о чем тогда думал, застыв с вытянутой рукой и глядя широко раскрытыми глазами на более подробный уже спустя прошедшую неделю репортаж, на кадры огня и оседающих зданий, снятые с десятка разных ракурсов. Он думал, что мир сошел с ума, а еще — что эти многие люди, погибшие дни назад, были нормальными. У них была работа, жизнь, близкие, и не было проблем ни с наркотиками, ни с положением в жизни; их жизнь не катилась под откос, а шла ровно, но все равно рухнула в одночасье. А Колчек, травивший себя и живший — существовавший, хмыкнул про себя сейчас Джейсон — как придется, жил. Сидел здесь, смотрел в экран, до сих пор зачем-то жил. Он помнит крамольную мысль, тогда проскочившую в голове, едва сошло какое-то непонятное оцепенение: что, если это шанс? Выбраться, влиться в общую волну возмущения, открыть рот для чужих слов и пойти туда, куда зовут. Ухватиться за возможность; раз не получается, не хватает воли самому, дать вытянуть из зависимости и со дна другим, вверив судьбу в их жесткие, направившие бы и придавшие форму руки. Встать с кем-то рядом, тесно плечом к плечу. И расплатиться с мертвыми за то, что жив, таким образом — отомстив. Все лучше, чем загнуться. Может, будет и с него, спустя десятка почти три лет, какая-то польза стране. Джейсон, стоя в стороне и смотря на это, почти дословно проследив свои-чужие мысли, кривит губы и жестко усмехается: — И кому на деле это поможет? Кому вообще нужна эта жизнь? Мертвым? Больно им не насрать. А то каждый, блять, хочет, чтобы за него впрягся наркоман со стажем, и так и ждут, чтобы дать в руки оружие. Только еще больше смертей выйдет… Он вспомнил немногие лица, заместо которых по большей части все равно были образы. Два особенно выделялись: женщина с пакетом и иракец с изогнутой металлической трубой, что были на его руках. А ведь были и многие другие — такие, как Салим. Подневольные солдаты. Или те, кто мстил за уже убитых, или как Колчек, берущие в руки оружие, потому что им сказали другие, потому что так правильно, потому что — а что еще оставалось? Он знает, что произойдет дальше. Как он зацепится за эту шальную идею, вскочит с места, в порыве сгребет деревянными руками мусор в пакет, закинув в бак в нескольких кварталах от дома. Как, немного придя в себя, сожмет губы, но не даст заднюю. Неловко наведет справки о том, как вообще обращаться и куда, примут ли едва слезшего с иглы. Примут. И не одного его, попорченного проблемной зависимостью. Дернут натянуто уголком губ, но примут. Еще бы. Понимающе кивнут, когда увидят свежие «орлиные» наколки. Похлопают по плечу, когда будет рваться вперед будто к цели всей своей жизни. Так вживется в эту роль, сам поверит, что поднимут до лейтенанта, а там уже — и до старлея. «Лучший из лучших», гордость, блять, Америки, защитник народа. Самому аж смешно с таких же, как он, «лучших», из которых его выделяют. Вот только… этого не происходит. Телевизор стоит с погасшим экраном, за пыльным стеклом уже светает, а Колчек остается на продавленном диване, горбясь и завернувшись в плед, сухими и красными далеко не от недосыпа глазами пялясь в стену. Хотя Джейсон помнит, как сам выпотрошил свои скудные заначки и избавился от них еще досвета, чуть не навернувшись несколько раз, пока кое-как плелся, покачиваясь, по темной лестнице вниз, хватаясь за шершавые стены, чтобы не затянуть и не дать себе возможность, малодушно передумав, пойти на попятную. От непонимания между бровей закладывается морщина, пока он впивается взглядом в рассиживающего на одном месте человека. — Ну, и чего ждешь? Делай, что собрался. И Колчек делает. Тяжело шевелится, выползая из своего угла, встает. Нетвердым шагом курсирует на кухню, до шкафа с банками, где, может, при прежних владельцах и стояло что-то условно съедобное. Роняет пару пустых жестянок, пока вытаскивает на свет затолканную назад. Внутри, очевидно, не соль, не сахар и не крупа тем более. Прекрасно, теперь — мешок, любой пакет и опустошить остальные заначки. Но если раньше его и его мысли сходились, сейчас Джейсон упускает прошедшую за какое-то время, оказывается, цепочку размышлений. Колчек перекатывает между влажных от пота пальцев выцарапанную со дна таблетку, облизывает сухие губы и подносит ко рту. Джейсон буквально видит лежащее на своем-чужом лице желание закинуться, чтобы расцветить серое, давшее новостями под дых окружение и снова уйти от реальности. — Стоять, блять! — вырывается наполовину по привычке прежде, чем Джейсон вообще задумывается о том, что сам он навряд ли услышит, не то что послушает несуществующий приказ. Рука, тем не менее, застывает в воздухе. Колчек зажимает между пальцев белый кружок, прожигая тот хмурым взглядом. А Джейсон смотрит на это и очень медленно проращивает в себе смутную догадку-надежду — на то, что… получается, он может… как-то повлиять?! В смысле, это же его воспоминание, нет? Все должно было пойти, как тогда, и единственное, что отличалось, что могло что-то поменять — это его стороннее присутствие. Внутри поселяется странное чувство. Он размыкает губы — теперь он замечает, что делает это, что произносимые им слова вырываются не просто проскочившей мыслью, а подчеркнуто, будто вслух. Черт, звучит ненормально. Но, с другой стороны, во всей ему оставшейся жизни, стоило сгинуть под землей, не осталось места чему-то нормальному. Ходячие трупы, паразиты, враг-друг, космический корабль, вросший под землю, зомби-инопланетяне, коконы с этой жидкостью, Кинг с ее видениями и тем же «они пришли не отсюда». А ведь почему и нет? В нем сидит та же по сути хуета, что и в ней тогда, он погружен в эту блядскую жижу — почему бы и не начать видеть всякое… прошлое? Причем не в воспоминаниях, а напрямую. И… не только видеть, получается. Поверить в это сложно. Но можно проверить. И Джейсон, дергая от возбуждения уголком губ, хоть и чувствует себя по-дурацки, повторяет вслух те же доводы, что когда-то мелькали у него в голове без посторонней помощи и склонили к отправке добровольцем. Колчек склоняет голову еле видно вбок, прислушиваясь, но на деле если что и слушая, то свои собственные мысли. Громко выдыхает, сжимая злополучную, символическую скорее для них обоих таблетку в кулаке, и опирается руками на поверхность столешницы. Под кожей у него на лице ходят желваки, хотя сжимать сильно челюсть сейчас, с гудящей головой — дело далеко не приятное. Секунды спустя он выпрямляется. Глаза, хоть и красные, уже не смотрят равнодушно, а плещут спугнутой до этого, но упрямо вернувшейся решимостью, начиная в чем-то, пускай и малость, но походить наконец на выражение глаз будущего лейтенанта морской пехоты. Такой судьбы для себя Джейсон не то чтобы ждет. Вся его жизнь, по сути, концентрируется там, куда он должен попасть. Может, это далеко и не лучший, но он просто не видит другого пути. Заново проходить учебку, встречу со знакомыми лицами, о которых знаешь все уже заранее, пускай и со стороны, — странно до невозможности. Все, пережитое им до войны, а тем более до аккадского храма и пещер, кажется по-ненастоящему легким и картонным, как заготовка под что-то более тяжелое и основательное. А ведь было-то по сути против годов обыденной жизни всего два месяца военных столкновений в Ираке и неполный даже день под землей… Последнее Джейсону кажется намного более близким и реальным, чем все его прошлое. Но это не мешает втягиваться в происходящее, снова проходя все то же самое с полной отдачей. Он снова живет, он дышит, задыхается и улыбается, дыша без застрявшего в глотке комка, впившегося в нервы и плоть, пускай это время и не принадлежит ему. Он чувствует себя старшим братом, следящим за известной ему заранее дорогой младшего. Колчек неуловимо меняется. На месте одинокого, несмотря на многочисленное окружение, опустившегося и зависимого от наркотиков парня появляется мужчина, готовый не без рациональной оглядки подчиняться приказу, бить и вести за собой подчиненных, принимая за возложенный на себя десяток жизней требующееся здесь и сейчас решение. Стремительно пролетает время, в которое Джейсон и не пытается почти повлиять на события, даже оказываясь на поле боя. Пригнуть чуть раньше голову, кинуть взгляд в нужную сторону, отдернуть на себя выглядывающего из-за укрытия боевого товарища — разве это стоящее внимания вмешательство? Но с прошествием быстро движущихся событий мая наступает апрель, приходят более спокойные дни с назначением на КПП в зеленой зоне, а вместе с тем — и ожидание неизбежного. Наверное, даже он-прошлый без вмешательства со стороны что-то предчувствует, потому что в эти дни уже нередки становятся нападения смертников. Так или иначе наступает тот самый день, когда лейтенанту Колчеку пришлось принимать решение и отдавать приказ, сильнее прочих отпечатавшийся в памяти. Джейсон видит подходящую в очереди женщину с пакетом разве что немногим раньше стоящих на пункте военных, потому что изначально ищет ту взглядом. Народу на проходной не так много, и она идет напрямик, без задержки перед другими людьми. Ожидаемо, отмечают ее быстро. Колчек велит той остановиться — дважды. Чуда не происходит. Джейсон, верно видя эту пару секунд, в которую сам принимал нужное решение, пока напарник на посту, Ник — Никки — Кей держал уже фигуру на прицеле, возникает в своих мыслях, напряженно требуя: — Дай в воздух! Колчек слышит, Джейсон знает, что слышит, но медлит. И он понимает почти тут же почему, у самого ведь на плечах почти та же голова, — люди, стоящие вокруг. Колчек не может заглянуть в будущее, не может верить мысли-предчувствию, что бомбы никакой нет. А сумка большая — рванет, и не знаешь, как сильно, скольких зацепит, если смертница поймет, что дальше ее не пустят, что дальше — только огонь на поражение, и решит хотя бы так исполнить задуманное. — Ник… — без весомой надежды пробует обратиться к другу, которому дастся произошедшее не легче, если не гораздо тяжелее. — Стреляй, — твердо произносит лейтенант подчиненному. И сержант Кей жмет на спуск. Голова, навылет. Крики с одной стороны, сосредоточенные взгляды служащих — по другую. Джейсон наклоняет голову, отгораживаясь от трупа козырьком кепки и упирает взгляд в напряженный разворот плеч Никки. Это пройденный по сути этап, но губы все равно жестко сжимаются в полосу. Видит Бог, что-то он хочет, но никак не может изменить. Чуть легче от осознания того, что женщина так и так оказывается мертва, а Нику помогут — Рейчел. А он… Глаза переходят на обращенное к упавшему телу собственное лицо. Если он позволит, ему руку подаст Салим. Когда на спад идет апрель, а не так давно составленный и не притершийся еще друг к дружке отряд оказывается заселен в Кэмп-Слеер с маячащим перед носом неотвратимым вылетом к горному хребту Загрос, Джейсон отстраняется от происходящего. Серьезно, может ли он изменить это? Оказывается, не каждое его слово западает в голову Колчека. Если доводы не будут звучать достаточно рационально, вряд ли первый теперь лейтенант станет прислушиваться к каким-то возникающим на периферии мыслям. Да и должен ли он изменять это? Нет, если думать логически, химоружие они так и не найдут. И ведь из-за их вылета там и окажутся иракцы, но, что больше его волнует, из-за этого там окажется один лейтенант Республиканской гвардии. Но даже подбирая слова, он не может сделать многого, как бы не старался — ни он, ни его прошлое «я». Все, чего он добивается от себя же, это: «Отправлять в вылет еще не сработавшуюся команду — это самоубийство», что не особо впечатляет Кинг. Оно и понятно — приказ есть приказ. Пробует увиться за Джоуи, надавить, чтобы оставить того на базе, но как назло тот, будто что-то чувствуя, вдруг изменяет себе, словно ныл только для приличия о том, что предчувствие у него поганое, и отмахивается, притираясь к Мервину. Шутит на пару с капралом, переругивается по-дружески с ним же и держится решения отправиться с действующей группой. От всего этого поневоле сдают нервы. Он ловит себя на том, что чуть ли не цитирует диалог собравшихся в конференц-зале парней, пока все ждут прибывшего полковника, и сам себя недовольно одергивает. Путь к горам Загрос и ожидание неизбежного хорошего настроения не прибавляет. Волнение каким-то образом передается и материальному Колчеку, хотя Джейсон ничего не говорит. Или, может, он и сам себя также вел в свое время, строя недовольную мину на невнятные пассажи от начальства? Такое в памяти не слишком отпечатывается, но лейтенант точно помнит одно: то, что все тем или иным образом пойдет откровенно по пизде, он подозревал с самого начала. События ползут, крутят друг друга, срываясь затем вскачь. Джейсон делает, что знает и успевает крикнуть под руку там, где может. Из группы выбивают чуть меньше, чем помнится, но без жертв все равно не обходится. Джоуи, черт его дери, поставленного на другую позицию, все равно цепляет, но его живо оттаскивает за невысокую дворовую стену Мервин. Нейтан предлагает все также бросить БФ, но уже без огонька, быстро возвращая все внимание Джоуи — тот ранен, чтобы подлатать, оттащить его надо подальше от красной зоны. Заряды остаются упрятанными дальше от людей, пусть и врагов. Колчек все равно идет вперед, на сближение. Пускай Джейсон и подкорректировал свои взгляды, он до сих пор считает, что, когда по тебе и твоим людям стреляют, то уже сами нарываются на огонь в ответ. Пастух-бандит будто его и ждет. До этого прячется, не рискуя бежать, чтобы не зацепило, походу, но, когда оказывается лицом к лицу с американским солдатом, желание убраться подальше и как можно скорее перевешивает боязнь шальной пули или осколка. Джейсон знает, а главное — верит, что он не выстрелит, но все же произносит: — Не в спину. Просто мелкий бандит, не вооружен, да и… — Ни черта не понимает, — выплевывает почти вровень с произносимым Колчек на вполне удовлетворенную усмешку старшего. Честно говоря, Джейсон, несмотря на столкновение, стрельбу, грязь и смерти не кого-то — своих людей, товарищей, ждет того, что должно последовать следом, и губы сейчас растягиваются, подрагивая, скорее от этого предчувствия. Но и человек, которого он ждет, вовсе не чужой ему, пускай и иракец, солдат, четко стоящий на данный момент по другую сторону. Делает это его плохим человеком? Он бы наверняка сказал, что нет. А вот плохим морпехом и офицером своей страны — более чем возможно. Когда за спиной слышится красноречивый звук передергиваемого затвора, колкие мысли отходят на второй план и у него само собой вырывается имя: — Салим! — и плевать, как потом он будет разбираться с тем, что услышал чужое имя у себя в голове задолго до возникнувшей возможности то как-либо узнать. Колчек обернуться не может, а вот Джейсон без всякой осторожности оказывается лицом к лицу с иракским солдатом, держащем на прицеле американца. Глаза у того смотрят спокойно, сосредоточенно, без злости. Руки уверенно держат автомат, а голова наклонена к корпусу, но стрелять он не спешит. Черт, внутри знакомо на секунду сжимает дыхание, но — нет. Сейчас это не то воспоминание с падающим на землю телом со страшными провалами глазниц. Салим стоит живой, при свете дня. Джейсон с неконтролируемой улыбкой и восторгом, стремительно появившимся на месте стылой опустошенности, разглядывает мужчину, лицо которого, казалось, уже успел позабыть. Пальцы так и тянутся коснуться чужих рук, напряженных плеч, провести по плотной зеленой ткани. Кто бы знал, как он хочет обнять этого человека, этого мужчину. Поймать ответный взгляд, в котором будет узнавание и опять эта мягкость, природу которой он никак не мог понять там, в коридорах храма и пещерах, но так хотел бы вновь увидеть, хотя бы в один, последний раз. Жаль, что Осман смотрит не на него, а на Колчека и не может ни почувствовать касания, ни услышать. Ну и плевать. Сейчас, вновь видя его так, пошатавшись над землей и частично позабыв о пустоте пещер, Джейсон понимает, что вряд ли тогда, вспоминая, мысли о возможной влюбленности были самовнушением из чувства благодарности за помощь, из-за вины или простого ощущения человеческого присутствия в последние часы. Это было что-то… что-то большее. Робкое, ломкое, то, чему уже никогда не оформиться во что-то дальше и основательнее влюбленности из лишней улыбки, рассказа о чужой жизни и присутствия, растянувшегося бы на целые дни, не часы. Джейсон все равно сделает все, что сможет, все, что сможет сделать нынешний он, чтобы не дать во второй раз сгинуть под когтями тварей. — Хватит смертей, — говорит Салим и опускает оружие, пока реальный для него американец медленно, с поднятой рукой и направленным в землю стволом винтовки оборачивается. А ведь Джейсон может крикнуть сейчас себе, чтобы повернулся резче, шагнул вперед, оттолкнул, не дал упасть в дыру, которая, еще несколько секунд — и появится. Ведь может!.. Но кто знает, послушает ли опять же он сам, потому что одно дело — послушать доводы подсознания и не стрелять в спину, другое — когда в голове начнут появляться непойми откуда мысли о том, чтобы без видимой причины кинуться на врага пускай и не с наведенным больше на тебя огнестрелом, но имеющим не призрачную возможность передумать. Даже если и пройдет, кто знает, не выстрелит ли тогда — от угрозы, от неожиданности — Салим. И что тогда — они двое останутся на поверхности, а остальная команда, те, кто провалятся вниз?.. Джейсон так ничего и не говорит, плотно смыкая губы. Доказать реальность тварей самому себе он не может, только смягчить слова и поторопить. Мервин, оплетенный проволокой, свисает там, где и в прошлый раз. Джоуи… Кому еще везет. Мервина зацепляет проволока, а Джоуи падает неудачно. Джейсон не врач, но у Хосе походу сломана шея, может, разбита голова. Стоукс рядом. Колчек зовет ее ближе, помочь с раненым, как и Ника, и в этот раз твари не суются за ней, опасаясь лучей солнца, утягивают только уже мертвое тело морпеха. Подобрать слова, чтобы заставить оставаться всех на скромном клочке света, Джейсон и не пытается — все равно солнце через несколько часов скроется, и подкараулившим тварям достанется добыча. Нет, тут только один возможный вариант. Клариссу все-таки хватают в пещерах, сразу утягивая назад, за спины прочих тварей, и они не могут ее отбить, не рискуя оставить без прикрытия еще и Мервина и самим сунуться навстречу монстрам. Да, Джейсон не дает умереть тем, кто оставался жив еще при нем, но поганое ощущение, что на деле он не может поменять ничего, только подправить совсем незначительные по сравнению с чьими-то жизнями мелочи, все больше отравляет душу. Он бесит сам себя, когда прожигает недоверчивым взглядом связанного Салима и напоминает всем, что доверять иракцу, несмотря на их общее положение, нельзя. Когда критикует Кинга, пускай и имеющего частично вину перед ними, но все же, как оказалось после, не такого безнадежного задрота-штабника на пару с Ником. А потом с тем же Ником ломано выстраивает диалог, стоит задеть личное. Но со стороны он также отчетливо видит, стоит Колчеку оказаться отрезанным после засады тварей в зале, как его отношение к вражескому лейтенанту меняется, как за краткими разговорами, взглядами и прикрытием друг друга возникает что-то сродни доверию и симпатии. Видит даже слишком отчетливо, если знать, на что смотреть. Салиму, знающему Колчека совсем недолгое время, это, может, и не заметно, но, окажись рядом тот же Никки, враз бы задался некоторыми вопросами о нехарактерном поведении друга. Джейсон и без того знает, что станет дорожить этим человеком и сделает для него все то, что и для любого из своих боевых товарищей, может, даже и больше. Знает, потому что для него это уже состоявшееся. Но он все равно вполголоса, зная, что в любом случае его услышит только Колчек, но никак не Салим, говорит. Сначала просто подталкивая к зарождающемуся доверию, признательности и оценке как хорошего бойца чуть быстрее, а потом — донимая младшего выбивающимися вдруг на поверхность крамольными мыслями о чужих руках, карих с желтыми бликами глазах, крепких бедрах… да мало ли о чем еще. Салим для своих сорока, как на скромный взгляд Джейсона, просто блядское совершенство, даже если не принимать во внимание то, что и человек он — один из лучших, что вообще встречал за свою жизнь Джейсон Колчек, и это определение куда более правдивее, чем его же «лучший из лучших». И Джейсону совершенно не жаль, что его слова — причина бросаемых из-под козырька, задерживающихся дольше необходимого взглядах и краснеющих ушей, привлекающих внимание уже с другой стороны. Он откровенно веселится в моменты спокойного затишья, когда двойке не приходится отбиваться и бежать от тварей. Тем более он удивленно пялится на ложащуюся ему на плечо руку Салима, как-то оглаживающе скользящую к локтю, замирающую на предплечье, и сопровождающие это мягкий прищур темных глаз, изогнутые в игривой усмешке губы и слова, плавно сводящие твердое обещание прикрывать друг друга, несмотря ни на что, к какому-то… черт возьми, флирту?!.. Не ожидавший подобного от Салима Колчек в этот момент выглядит не менее ошарашенно, замирает, но не позволяет себе опрометчиво дернуться, разрушить это что-то и свести все в ломкую шутку, потому что даже этот на грани с подначиванием флирт со стороны Салима звучит так тепло и проникновенно, что первый лейтенант попросту теряется, как подросток. Уши и щеки выдают морпеха с головой. Салим издает грудной, мягкий смех, поглаживая пальцем чужую руку, прежде чем отстраниться. А невидимый Джейсон готов сдохнуть прямо там на месте, потому что — да блять, это же Салим! флиртующий с ним и выглядящий так, что еще немного — и поцелует его, Салим! а сам-то он — самый настоящий влюбленный идиот! — и потому что готов поклясться, что ощущает фантомное уходящее прикосновение на своем локте. И все это происходит из-за чего? Из-за того, что просто нашептал Колчеку под руку пару-тройку фраз?! А если бы тогда он сам откровенно пялился на Салима, то что, увидел бы сам ответный интерес и получил бы этот взгляд? Остается гадать, чем Джейсон и занимается всю идущую вперед дорогу, пока не появляются более серьезные, вытесняющие все остальное задачи. Все, что он хочет на деле изменить — это факт того, что Салим пал под когтями тварей. Да, им все еще необходимо подпалить им шкуры, чтобы отвлечь и выбраться из западни, не прорываясь через самую толпу. И это — риск. Тот момент, где все пошло к черту. Они добираются до этого без потерь. Джейсон ястребом следит за Салимом и обращает внимание отвлекшегося прикрытием остальной группы Колчека на их разделение раньше того, как они оказываются на возвышенности, выигрывая лишние секунды. Перекрывает своим голосом — мыслями для реального Колчека — слова остальных, посылая без лишних размышлений сразу вперед. Оставлять Салима одного против нескольких разъяренных тварей и позволять это другому себе он не собирается, какие бы размышления до этого не ходили у него в голове. Он — они — обещали, что прикроют, несмотря ни на что. Так что стремления Колчека, как и Джейсона, в этом плане абсолютно ясны. И в этот раз все будет по-другому. У Колчека, срывающегося в бег с оружием наизготовку, тяжело запинается сердце и холодит затылок он пришедшей буквально из ниоткуда и прозвучавшей мысли, что в этот раз Салим не умрет. Он замечает — узнает — о присутствии новой твари еще до того, как ее грузное тело с распахнутыми крыльями падает на землю, считает — слышит расчет — когда должен опустеть магазин, осаживает собирающуюся кинуться к Салиму тварь прежде, чем та вообще дернется в его сторону. Жалко, что, когда твари наконец убывают, он слышит лишь обрывки своих обычных, тихих и маловнятных мыслей, потому что о лапе, цепанувшей бок в месте, где расходится бронежилет, чтобы продрать когтями живот, его никто не предупреждает. Большего не происходит — оказывающийся рядом Салим не позволяет, отгоняя и добивая тварь, но и этого достаточно, чтобы человеческое тело решило, что функционировать дальше с рассеченной брюшной полостью, теряемой кровью и порванными внутренностями, до которых достали длинные когти, оно не может. Его свободную ладонь крепко сжимает чужая, и над ним склоняется Салим с болью в глазах, боясь даже коснуться живота. — Джейсон!.. В голове снова возникают четкие, будто не его слова, и на этот раз Колчек решает не просто прислушаться к ним, но и повторить. Потому что сам вернее не скажет, потому что звучат они так, словно были найдены и подобраны уже давно. — Сал-лим, выберись от-сюда, слышишь?.. — выталкивает из себя Джейсон Колчек. — У-ходи. Вытащи остальных — Ника. Рейчел. Полковни-ка. Выберись. Увидь сына. И… Ты поз-здравь… от меня Зейна. Хорошо?.. Салим сможет выбраться на поверхность. Сможет, он знает. Он не чувствует почему-то боли, но все равно не может нормально улыбнуться, дергает только криво уголком губ. А улыбаться хочется, потому что — вот же ж черт — Салим, Салим смотрит прямо на него своими карими глазами, сжимает крепко руку. И он жив, он вернется, а не останется навечно под землей с пустыми глазницами. Странно, наверное, умирать с улыбкой, с мыслью о том, что иракский солдат, а не он… Вот уж никогда бы не подумал первый лейтенант Джейсон Колчек. Джейсон принимал это как должное, Колчек, если и сожалел, то только о том, что останется лежать тут, но никак не о выигранной этим чужой жизни. — И-ди, — произносит совсем уже неслышно. Он закрывает глаза, чтобы разорвать зрительный контакт, чтобы Салим смог наконец оторваться, оставить и пойти дальше, а не дожидаться самого конца, теряя только время. Он ловит фантомные ощущения быстрых, спешащих, но бережных прикосновений, прежде чем они исчезнут. Салим уходит — то, чего он хотел. Теперь он один. Окружен громадным пространством пещерной полости, свернувшимися в своих коконах тварями, горящими в огне. Пустое пространство, вверх уходящие пики камней, древние турбины, сине-белые рассеянные огни и зеленый блеклый свет. И рыжие языки огня. Под закрытыми веками же у него самого темнота. Уши заполняет давящая и глухая тишина, редко через которую еще пробиваются отзвуки криков, стрекота, треска, пощелкивания, гудения, скрежетания. Биение… Может, он просто слышит свой замедляющийся пульс. Он уже не уверен, бьется ли его сердце, зато губы так и застывают в этой облегченной улыбке-усмешке. Если он смог каким-то невообразимым образом это исправить, живи, Салим. Выберись из пещер и живи.