След от одуванчика

      — Сейчас они желтые-желтые, словно золотая сфера Солнца, — говорит Кузнечик, прикусывая зубами травинку. Он лежит на одуванчиках, сложа ногу на ногу, трава щекочет ему щеку и упрямо лезет в ухо. — А когда оно сядет и на небе появятся первые родинки звезд — одуванчики будут постепенно закрываться, отгораживаясь от внешнего мира до самого утра.       Слепой любил слушать, любил этот луг, на который они пробрались тайком, любил слушать близлежащий лес и его веселые песни, а самое главное — он очень любил Кузнечика.       — А еще сейчас по небу плывут облака. Пока оно голубое-голубое, но когда одуванчики закроются, а солнце уступит место ободку полумесяца — станет совсем темным и наступит темная холодная ночь. Облака тоже потемнеют, но не сразу — сначала они будут белыми, как сейчас, — Кузнечик улыбается теплому Солнцу, и Слепой чувствует эту улыбку. — Потом они порозовеют и станут похожими на сладкую сахарную вату, но так будет совсем недолго: до тех пор, пока алый закат на небе не уступит место темноте ночи.       Слепой закурил, втягивая сигаретный дым. Ничего не видя, он смело отдавался рассказам Кузнечика с головой, потому что вдали от Дома все кажется ярким и красочным — кажется сахарной ватой и алым закатом.       — Не рассказывай мне о том, что будет потом. Мне важно, что есть сейчас.       — Хорошо, значит, когда наступит вечер и небо станет каким-нибудь бледно-розовым с красными крапинками, я обязательно тебе о нем расскажу.       В голосе Кузнечика слышится небывалый энтузиазм, словно весь мир был собран лишь в описании окружающей их природе. И все-таки, поле шума не любило — об этом Слепой прекрасно знал, поэтому согласился с другом лишь кивком головы. Им не нужно слов, чтобы понимать друг друга, слова им нужны были лишь в самом начале, когда услужливый Лось дал им друг друга.       Кузнечик наблюдал, как в волосах Слепого играют солнечные блики, и чувство чего-то невероятно важного нахлынуло на него теплой не щадящей волной. Что-то должно случиться. Обязательно должно. Что-то непременно хорошее и важное, как теплое солнце и алый закат вечера.       Слепой поднимает голову к небу, в тайне пытаясь представить их поляну, их небо над головой, лениво плывущие по нему облака и густой лес, который постепенно пожирал поле, солнце и их самих — слишком медленно, чтобы это заметить.       Сигарета догорела до фильтра и Слепой потушил её о холодную землю. Повернул голову туда, где лежал Кузнечик, и если бы глаза не закрыла белая пелена, а весь его мир не был бы полностью черным — Слепой бы увидел, насколько сейчас прекрасен и мечтателен его друг. Кузнечику нравилось смотреть, слушать, анализировать и рассказывать, что заставляло Слепого выделить безрукого мальчика из всех остальных обитателей Дома. Он был более интересным, покладистым и более живым.       Невидимая волна кипящей жизни так и била из его сердца, раскачивая на груди мешочек с Великой Силой. Слепому нравилось это — что-то невероятно загадочное, сильное и непонятное, но в то же время удивительно простое. Кузнечик был незамысловатой загадкой его жизни, ответом на которую было все что угодно, даже пламень собственной души.       Кузнечик готов был поклясться, что Слепой сейчас невероятно красив: когда в его темных волосах играют блики, а губы растянулись в подобие улыбки. Если бы у мальчишки были бы руки, он бы, не задумываясь, потянулся бы ими к Слепому. Сначала неловко коснулся бы линии его подбородка, почувствовал бы кончиками пальцев тепло его кожи. Потом, может быть, потрогал выше, где затягивались трещинки на покусанных губах. Прильнул бы своими горячими губами к его щеке и долго-долго нашептывал бы различные приятности на ухо.       Возможно, сойдя Слепой с ума, он бы обязательно оценил такого рода внимание. Но пока он лишь мечтательно выдыхает, а между пальцев задымилась новая сигарета.       — Скажи мне, Кузнечик, — шепчет Слепой, поворачивая голову в его сторону. Губы его больше не пронизывает жалкое подобие улыбки, теперь Слепой стал обычным. Самим собой. Обыкновенным обитателем Дома. — Как вынуть из яблока все его косточки.       — Обычное дело. Просто разрежь яблоко и вынь ножом все косточки и проблема решена.       Сделал вид, что задумался, но потом кивнул. На самом деле, у этой незамысловатой загадки в принципе не было ответов, как и ответов на все интересующие их вопросы: почему весь мир сгустился у них под ногами и почему промозглый воздух Дома сковал их легкие и мешает вдохнуть.       Из кармана объемной куртки Слепой достает два спелых яблока. Они красные, налитые Солнцем и пропитанные чистой водой — наверняка мягкие и сочные. Из другого кармана появляется нож — один из немногих в колюще-режущей коллекции Слепого. Он весь блестит, словно его несколько дней к ряду полировали и начищали, ручка тоже начищена и, вероятно, нож удобно лежал в руке. В секунду лезвие взмылось вверх, к самому Солнцу, по крайней мере Кузнечику так показалось, а потом с хрустом и сочными сладкими брызгами воткнулось в мякоть фрукта. Умело разрезая яблоко на четвертинки, Слепой что-то напевал себе под нос, затем кончиком лезвия аккуратно доставал косточки из него и таинственно улыбался.       — Что ты поешь? — не выдержал Кузнечик, впился глазами в истекший соком фрукт и безжизненные глаза Слепого.       — Это «Паромщик». Что, не нравится, как я пою? Брось, не все так плохо! — закончив со своим занятием, мальчишка убрал нож обратно в карман, а четвертинку яблока легко просунул в приоткрытый рот товарища.       Тот нехотя пожевал, отметив для себя, что яблоко действительно очень мягкое и сочное, в добавок — сладкое! Аж зубы сводит.       — Нет-нет, хорошая песня! Ты не подумай, мне очень нравится, как ты поешь! Пожалуй, только Горбач поет лучше тебя, но больше — никто.       Кузнечик удивился, когда вдруг грудь Слепого начала неровно вздыматься и откуда-то из его живота начал порезаться веселый смех. Он был, пожалуй, самым искренним, будто все счастье этого мира поместили куда-то в живот, грудь, сердце Слепого. Губы его впервые смогли изогнуться в приятную нежную улыбку, тоже искреннюю.       Лес перестал их сжирать, видимо, посчитал, что еще слишком рано, хотя может — слишком поздно. Птицы щебечат где-то в ветках деревьев, а облака лениво плывут по небу — все, что нужно для их маленького счастья, поместившегося куда-то между очередным кусочком сладкого яблока и губами Кузнечика.       Он снова жуёт, странно улыбается, как будто впервые за очень долгое время оказался действительно счастлив и все так же смотрит на Слепого.       — Дыру во мне скоро просверлишь, — заключает мальчонка, откусывая знатный кусок от своего яблока. Сок потек по его подбородку, капая куда-то в траву и джинсы.       — И в тебе прорастут одуванчики? — нетерпеливо спрашивает Кузнечик, когда их макушки соприкасаются и Слепой ложится рядом.       От него пахнет яблоками и ромашкой — настоящими запахами наступившего лета. А еще он излучает свет, который способен разглядеть только Кузнечик, а в ямочках на щеках и уголках губ собралось счастье.       — В каждом прорастут, когда мы умрем. И в тебе, и во мне.       — Умрем, — задумчиво протягивает Кузнечик, будто пробуя буквы на вкус, — интересно, тогда чем пахнет смерть.       — Не знаю, — пожимает плечами Слепой, — наверное, сахарной ватой.       — Почему?       — Возможно, потому что закатные облака похожи на сахарную вату. Они ведь умирают вечером, когда уступают место звездам и месяцу и темным тучам. А еще если переесть сладкого, то зубы начинают болеть. И, может быть, в конечном итоге ты сам станешь ватным.       «Наверное, тогда это будет называться стекловатой, — подумал Кузнечик, — когда все ватное и будет болеть, в конечном итоге, умирать.»       — А я думаю, что летом. Может быть, даже одуванчиками и березовой трухой.       Больше они об этом не разговаривали, потому что поле и лес любят тишину, а стекловата им пока не нужна.       Слепой помогает Кузнечику подняться, отряхивает рукава его куртки от пыльцы одуванчика и принюхивается — он всегда так делал, когда хотел быть уверен в чем-то своем, каком-нибудь очень странном деле, — Кузнечик весь пропах землей и душистыми одуванчиками, желтые лепестки которых остались даже в его волосах, но Слепой этого не видел, конечно не видел.       На их одежде много чего осталось: крупицы земли, которую Слепой так и на смог отряхнуть, прилипшая к ногам трава, которую они оба не чувствовали под каким-то странным наваждением, и множество следов одуванчиков: желтых полосочек пыльцы и редких лепестков — пометок самой смерти.       — И все-таки, — улыбается Кузнечик и Слепой затылком чувствует эту улыбку, невольно улыбаясь сам, — облака становятся розовыми, постепенно превращаются в сахарную вату...       Он непременно пытался сказать что-то еще, что-то очень важное и понятное им обом. А Слепой все и так понимал — без слов.       Пока лес пожирал остатки солнца и умирающие облака, не успевших уступить место звездам, мальчишки будут в Дом, чтобы Кузнечик смог рассказать, как месяц всходит на небе и как первые звезды начинают формировать созвездия — что-то непременно важное и обыденно, что-то только для них.