Без альтернативы

Лиля сидела на диване в зале, волосы убраны в пучок, а на лице увлажняющая маска. Изо всех сил девчонка строит безразличие, да вот дергающаяся нога её выдаёт. На меня только взгляд бросила и отвернулась обратно к телефону. Только зрачки у неё в одну точку уставились без движения. Даже читать не может. — Лилия, ты помнишь наш предыдущий разговор? — я постучал пальцами по косяку двери, сестра вздрогнула, закрыла глаза. Лиля взяла себя в руки, лениво отложила телефон, села в позу лотоса, щёку рукой подперла, поставив локоть на колено. — Ну? — действительно, такое она забыть не должна была. — Что "ну"? Ты на парах последний раз когда была? И если ты считаешь, что я не знаю, во сколько ты возвращаешься домой, когда я на ночной, то ты глубоко заблуждаешься. Лиля бледнела на глазах, но и злилась не меньше. Страх и злость — не лучшее сочетание. Но это помогло ей ожить. Лиля в раздражении мотнула головой, чтобы убрать с лица выбившиеся пряди. — Придурок? Мне уже не пять лет, я не обязана ни перед кем отчитываться, когда и куда иду и когда возвращаюсь. Выросла девочка, научилась дерзить. И ведь даже слова на этот счёт ей сказать нельзя — права. Но и спускать эту ситуацию тоже нельзя. Особенно учитывая её "достижения". — Тон сбавь, — я показал ей раскрытую ладонь. Этот жест ей знаком — это буквально приказ замолчать. — Если не хочешь язык с мылом вымыть. Лиля хотела было взвиться, возможно даже закатить скандал, но только вздернула подбородок. Да только у неё уши покраснели, стыдится. Гордая, сама не признает ничего, если ей не сказать, что уже давно известны её проступки. И чего только добивается? Соплячка великовозрастная. Вырасти выросла, а ума не набралась. Я протянул руку к выключателю и включил свет. Сестра покосилась на меня подозрительно. Потом я прошёл к окнам, задёрнул все шторы. И тут только до неё начало доходить. — Т-ты чего...? Я позволил себе усмехнуться и приподнять бровь. Действительно, чего же я. Голова болит безбожно, и она вдобавок из себя невинную строить пытается. Наглая девчонка, знает же, что раз я сказал, то так оно и будет. — Мне казалось, ты помнишь, что я обещал тебе за очередной косяк. Или нет? — пока я говорю спокойно, даже с насмешкой. Но только пока. Лиля замотала головой, начала бормотать что-то про плохие шутки. Понятно, не выйдет у нас по-хорошему. — Лилия. Умывайся и возвращайся сюда. Три минуты. Подскочила и убежала в ванную, словно эти три минуты отведены ей на выживание. Хоть сейчас догадалась, что ещё сильнее меня злить не стоит. Когда Лиля вернулась, я уже вытянул ремень из шлёвок. Кивком головы указал ей на диван, на котором она сидела совсем недавно. Сестрица глаза сделала большие, как у испуганного оленёнка, вот-вот заплачет. Она шла к дивану медленно, делая осторожные шаги, будто бы на лёд наступает. — Штаны спусти, через подлокотник перегнись. Лиля остановилась. Задумалась. Борется: возмутиться или послушаться. — Мне девятнадцать! — здравый смысл в ней не взыграл, решила высказать своё "фи". — А мне тридцать два. В чём ещё хочешь посоревноваться? — она хочет потянуть время? Хорошо, потянем, сама же потом пожалеет. — Хуями померимся, — пробормотала под нос и отступила на шаг. Как ребёнок, ей-богу. Цирк. Я не дал ей отступить ещё дальше — одним движением заставил лечь её, ткнув носом в диван. Рукой надавил ей между лопаток, предупреждая попытки встать. Через секунд двадцать бунт сошёл на нет, Лиля спокойно улеглась, сложив руки в замок на голове, но спина оставалась напряжённой. Стянуть с неё спортивные штаны и бельё пришлось самому. — Родители допустили досадную ошибку в твоём воспитании, — за фразой последовал свист ремня. Лиля взвизгнула, вздрогнула всем телом. Руки сильнее сжала на голове, словно вдавливая себя в диван. Для человека, получающего порку впервые, это действительно должно быть неожиданно больно. И мне жаль, что мы дошли до такого метода воздействия. Лиля смогла спокойно вытерпеть ещё несколько ударов. На четвёртом постаралась вскочить и закрыть зад руками. — Хватит! — всхлипнула сестрица с самым несчастным видом. — Это больно. Я выдохнул. Молча завернул её руки за спину и лишь после ответил. — Разумеется это больно. Наказание для того и придумано. Страшные красные полосы мгновенно наливаются на бёдрах и ягодицах сестры после каждого удара. А она сама вздрагивает, кричит и в итоге разражается рыданиями. Просит прекратить и клятвенно обещает никогда больше не вести себя так. Я в детстве выглядел так же? И отец был так же напуган? Мне хочется попросить её замолчать. Или просто бросить ремень. Вместо этого я лишь наношу ещё несколько ударов, и Лиля уже не кричит, а просто плачет. Чувствую себя монстром. Сажусь рядом с Лилей, глажу её по вздрагивающей из-за всхлипов спине. — Я не мог по-другому, — говорю это скорее для себя, чем для сестры. — Я много раз пытался донести до тебя, что твоё поведение неприемлемо. Я действительно монстр. Она всего лишь великовозрастной ребёнок, только-только вырвавшийся из под чуткой родительской опеки. Чёрт. — Прости. Мы сказали это одновременно, и Лиля снова разрыдалась. Я сходил на кухню за стаканом воды, который оставил на тумбочке перед диваном, и оставил Лилю одну. Пусть спокойно прорыдается. На её месте я бы не хотел лишних свидетелей.