Надежда

***

      Уже давно миновало за полночь, листья бесшумно шевелились на деревьях, огни безлюдного города погасли. Лишь лёгкий скрежет и звон проносился вдоль улиц: едва заметный гул ночного ветра. Безмятежность господствовала над, некогда кровавыми вышками – наполненными криками и ужасом. Сейчас словно в трансе все прибывавшие двигались вперед, по затоптанным проулкам, то и дело, оглядываясь по сторонам в поисках ночлега. Однако, как и среди усмирённого стада, находиться одна паршивая овца, так и сейчас – оба мужчины шли, опершись друг на друга. Один непрестанно морщился и рвано дышал, другой же с твёрдостью в лице, тащил своего товарища. Они то и дело останавливались на передышку, а после с новой силой продолжали нестись вперёд: ближе к заброшенным домам. Как только их курс достиг нужной цели, оба без раздумий вошли и бросились к ближайшей двери – это был старый, захудалый хостел. Внутри он выглядел ещё беднее, чем снаружи: старые потрёпанные кровати, обшарпанные столы и стулья, по всей видимости, хозяева этого места дожимали свои последние гроши.       Помогая своему товарищу прилечь на кровать, Чишия сразу же огляделся по сторонам в поисках какой-либо аптечки. Но, к его большому сожалению, место было настолько захудалым, что о медикаментах, и думать не стоило. Всё ещё придерживая напарника за плечи, Шунтаро задумался и сжал брови к переносице, словно пытался выбрать из всех возможных вариантов в голове – самый правильный. Внезапно, его взгляд остановился на пыльном окне, через которое едва просвечивались оставшиеся горящие вывески. Он сразу же сощурил глаза и, приглядевшись, увидел едва уловимое слово – больница. Не раздумывая, тот поспешил к выходу, пока кто-то не ухватил его за край кофты. Её сжали так сильно и так резко, казалось ещё немного, и человек оторвёт лоскут светлой ткани и продолжит в том же темпе сжимать его. Из-за спины Чишии раздался осипший голос:       -Не оставляй меня… - ненужно было вглядываться в лицо, чтобы понять какие эмоции на нём сейчас отразились. Из под прикрытых рыжеватых ресниц, покатились едва заметные слёзы: создавалось впечатление, что внезапный порыв ухватиться за тряпицу, был подобен порыву к жизни. Словно утопленник хватается за ближайший протянутый сук – Я не хочу умереть, вот так...       Шунтаро молчал, не решаясь поворачиваться к своему союзнику. Он опустил свой стеклянный взгляд в пол и обреченно выдохнул: так протяжно и показательно, как – будто подобные фразы он слышал раз за разом и, абсолютно точно так же, он продолжал неподвижно стоять и томно дышать.       - Знаешь, почему врачи носят белый халат? – Лин, дрогнул и заметно глотнул. Сквозь небольшие усилия он посмотрел на белоснежную спину Шунтаро, не до конца осознавая смысл сказанного. Как бы он ни старался, но язык был ему не подвластен – слова скопились в горле, так и не вырвавшись наружу: лишь громкий кашель и легкий озноб по всему телу. Его пробрало дрожью, словно подсознание подсказывало верный ответ, от этого он схватился за кофту ещё крепче, чем прежде – Любой человек, на пике своей жизни всегда стремиться к свету - такова наша природа. Белые стены и потолок дают ему иллюзию жизни, а врач её укореняет. Людям предоставляют то, что они желают – надежду…       Постояв ещё несколько минут в молчании, Шунтаро медленно обернулся и закрыл глаза. На его лице не отражалось ни толики эмоций: лишь один взгляд мог выдать в нём ту печаль и тоску, с которой он произносил те слова. И как в доказательство этой догадки, он закрыл «зеркало своей души» – тёмным занавесом. Протянув руку, он не торопясь коснулся лицевой стороны ладони Абэ, и слегка сжал её, резко распахнув свои ресницы.       - Ты не умрёшь.       От услышанного у Лина перехватило дыхание, и подступавшее напряжение вмиг улетучилось: с небывалой легкостью он выпустил свой «луч надежды» и потерял последние крупицы связи с реальностью.

***

      Яркий луч света пробивался сквозь едва приоткрытое окно, а лёгкий, свежий ветерок, наполнял небольшую комнатушку запахом – свежей полыни и листвы. В отражении света летали мелкие частички пыли: кружась в забавном, лихорадочном танце. Где-то вдалеке слышалось чириканье маленьких птиц – вот они вертятся на ветках, распушив смоченные перья.       Абэ осознал себя уже под утро, он не чувствовал той боли, что вчера – но внизу живота заметно саднило. А приподняв полы тёмной футболки, увидел, чистый медицинский бинт, перевязанный вдоль живота: ближе к паху. Вчера ночью его подстрелили, и он потерял сознание. Возможно, он бредил, возможно, сразу же упал пластом без движения - увы, вспомнить он этого не мог. Однако тело его подводить не могло, оно, словно отпечатало на себя события вчерашнего вечера: напоминая о трепетных, уверенных руках, которые корпели над ним всю ночь. Лишь благодаря ним, Лин ощущал притупленную ломоту и небольшую слабость. Едва он собрался встать с кровати, как позади него послышался негромкий, басистый голос:       - Оставайся в постели – Шунтаро сидел напротив него, на деревянном стуле и читал какой-то справочник, по-видимому, лежавший на одной из полок хостела. Он неторопливо перелистывал страницу и, не поднимая взгляда, продолжал:       - Рана ещё не окончательно затянулась, будешь резко двигаться, и мне опять придется менять тебе бинты.       Он показательно приподнял брови и слегка усмехнулся. Отложил нудное чтиво и откинулся на спинку сиденья, сложа руки в карманы. Им нечего было друг другу сказать, лишь тихие вздохи наполняли стены «беседой». Так могло продолжаться бесконечно, пока у одного из них, наконец, хватило решительности начать разговор:       - Спасибо – Абэ ответил кратко и тихо. И пускай голос всё ещё дрожал – его можно было назвать твёрдым. Они встретились взглядами, и этого вполне хватило, чтобы передать всю ту бурю эмоций, которую они ощущали сейчас. Однако их лица были столь спокойны и умиротворенны, что постороннему человеку их диалог показался бы ужасно скомканным и неловким, и всё же – лишь для чужого. Впервые за то всё время проведённое вместе, они почувствовали себя настолько оголёнными и открытыми: не телесно, а духовно. Взгляды Абэ и Шунтаро светились надеждой, которая беспрестанно теперь пестрила в огоньках их зрачков.