Квадратные метры

      Дело началось в серый слякотный день, считающийся в Культурной столице России деньком обычным. Пердящие ледяной грязью автобусы уже успели обрыгать брюки приезжего, опознать которого смог бы всякий – уж больно он казался воодушевленным. И не зря! Молодому актеру, выпускнику периферийного во всех смыслах вуза, пришла пора выпорхнуть из родительного гнезда, из коего деться хотелось куда угодно и уже давно. Чета Поповых как-будто бы тоже отнеслась к эмансипации с радостью – отец настойчиво убеждал сына не сметь возвращаться без успеха в выбранном деле, которое – увы – выбиралось сыном самостоятельно и вопреки.       Арсений сладко вобрал ноздрями выхлопные газы, осеннюю щиплящую нос влажность и восхитился. Путь открыт!       Квартирка нашлась беспроблемно и сразу. Предложение казалось очень выгодным, ведь подвохом и эксплуатацией оно ещё не пахло. Напротив, дом на Гороховой не пах ничем, что приезжему показалось благополучным и даже – благородным. Высокие потолки, тринадцать ступенек – не мог омрачить этот долгожданный момент даже огромный чемодан, хотя на повтор такого турне Арсений бы согласился вряд ли. Квартира номер пятьдесят поджидала его на пятом этаже. Звонок оказался скрипучим, но молодой птичке понравилось даже это – зато точно услышишь!       Дверь отворилась резко мужчиной низковатого роста с острой улыбкой. Им оказался Позов.       Позов был человеком странным, и как стало ясно позднее, для того имелся ряд причин. Он никогда не расставался с синими спортивными штанами, хотя тренировками не увлекался. Его занимало другое, что-то вроде молекулярной кулинарии – на кухне для того разместилась целая лаборатория, однако в детали Арсений не вникал, чувствуя в том почему-то перманентную тревогу.       Когда с осмотром квадратных метров и автографами на бумажках, о которых все забудут до поры до времени, покончили, в дверь позвонили. То был ещё один важный человек. Шаркая своими наполовину стертыми резиновыми сланцами, Позов распахнул дверь также резко и будто бы настаивая, чтобы вошедший поторопился. В коридоре оказался высокий кудрявый парень в радужном свитере без пальто. Арсений сразу интуитивно понял, что молодой человек его немного младше и словно растерян присутствием незнакомца. – Арсений, очень приятно познакомиться, – руки оказались холодными, промерзшими, будто цельными. – Шастун, да ты не ссы, это Арсений, он теперь мой сосед, – Позов представил его лучезарно и направился на кухню.       И точно – на шее у Шастуна Арсений рассмотрел бусы с буквами, словно из игр в рукоделие для девочек от восьми до восьмидесяти – Ш – А – С – Т – У – Н, к которым прилагался клубок цепочек разнообразного калибра. Наверно, дурак – решил сначала Арсений, но потом его осенило – в Санкт-прости Господи-Петербурге нельзя мыслить по-мещански, и заменил ярлык с дурака на неопределённый. – И мне приятно, – Шастун улыбнулся по-доброму, но скорее по привычке, чем по любви, и также направился вслед за Позовым. Арсений с любопытством заметил, что никто не разувается, и получается, что шлепки Позова – обувь уличная или даже хуже – универсальная.       Спустя пару недель тайна спортивных штанов и сланцев оказывается разгадана – тренер не должен играть. Позов трезв, как стеклышко, опрятен, но всегда очень занят, жесток и улыбчив. У него хорошие зубы – грустно думает Арсений – накопил. И грустно вовсе не из-за зависти, скорее из принципа: на неоконченном меде, оказывается, можно сделать больше, чем с полным актёрским и даже не в Омске.       Говоря о спорте, позже выясняется, что Шастун не дурак вовсе и не гей, он – главный бегун в команде, пользующийся особой снисходительностью тренера. Была ещё какая-то парочка девочек мимолётно, но Арсений их не запоминает. Во-первых, потому что они появлялись во время, когда все нормальные люди физически рвутся на учёбу или работу, во-вторых, Шастун с того раза раскрывался всё больше и больше как человек сносной приятности. Он являлся всегда в одной и той же одежде, брякал Ш – А – С – Т – У – Н-ом и надел пальто в первый раз только тогда, когда снег из слякоти превратился в плотную прослойку мёрзлого дерьма с солью. Такая маргинальная нищета на глубоком метафизическом уровне вызывала в Арсении сопереживания и заинтересованность, как к земляку.       У самого Арсения искры в глазах прогорели донельзя быстро, и пара неудач привела его на улицу к унизительному подражанию мимам и иногда – в зависимости от планов заказчика – зебры Марти. Символично, символично – успокаивал сам себя Арсений, припоминая, что Марти-таки уплыл на Мадагаскар, но упуская правда, что у зебры имелись немного другие обстоятельства.       Вопрос чистоты квадратных метров самостоятельно перетянулся на свои плечи, и хотя уровень её заметно возрос, она нисколько не упрощала жизнь. Напротив, теперь универсальные шлёпки Позова неимоверно раздражали, ведь Арсений готов был поклясться на крови, что после первой генуборки и всех последующих позовская обувь ничем не обрабатывалась, а даже наоборот. Его кухонные эксперименты иногда приводили не только к грязи, но и зловонию, которое радовало лишь одним – какая у них герметичная входная дверь! Тайна непахнущего подъезда оказалась до боли тривиальной. На старательные просьбы проветривать почти всегда Позов жестоко улыбался, сетовал то на лысину, то на поясницу, но подчинялся, видимо, ностальгически припоминая моменты стерильности в меде.       Конечно, в своей каморке брифинг с отцом редкий и совсем короткий. Не лживый, просто преукрашенный. – Держи, – Ш – А – С – Т – У – Н брякнул совсем близко. В руку вложили чашку с горячим содержимым. – У тебя глаза красные, ты не заболел случайно?       Арсений благодарит и замечает, что зрачки у собеседника сегодня снова как после допинга. Вернее не "как", а просто "после". Холодок спускается по груди в такие моменты отчётливее, и тепло чая испаряется, навевая ещё большее одиночество. Неизвестно когда и как, но Шастун добегается, доиграется. – Я порядке, но ты-то...       Скрип звонка, который теперь поднимал такие нелепые воспоминания о головокружении от успеха, внезапно разразил квартиру. Они удивлённо переглянулись. Арсений никого не ждал. Шастун молчаливо предпочел затаиться в его комнате.       Он подошел как раз в момент, когда Позов открыл, и в коридоре появился третий важный мужчина. О его значимости первоочередно заявляла характерная полицейская форма весьма дешманского вида с пятном на рубашке скорее кетчупа, чем крови. Арсений даже подумал, что в кобуре наверняка муляж. Однако какой бы ни был, но мент в квартире, где варят не только супы с картошкой – плохой знак. Скверности ещё добавляло то, что Шастун в полубеливиксе неизвестно когда мог решиться покинуть комнату. – Сергей Борисыч, дорогой, чё-то ты пропал.       Позов поскалился, они обнялись, хотя Арсений, обласканный судьбой весьма спорно, прочитал на позовском лице не радость и не восторг. – А, это Арсений, мой новый сосед, – Арсений, кивая любезно и отчего-то робко, пожал горячую руку, замечая при этом, что пришелец заинтригован и как-будто бы чего-то недопонял. – Здрасьте, – ну точно мент. Ментовское происхождение подтверждал ещё и какой-то въедливый запах массмаркетского мужчины. Позже при повторных встречах Арсений разгадал и это явление: так пахла пена для бритья. В понедельник утром Сергей Борисыч брился, оставляя лишь чёрные, как смоль, усы, а к воскресенью обрастал до бороды. График этот обуславливался лишь совещаниями с руководством и личным пофигизмом. Он жил в квартире напротив с зеркальной планировкой, и жизнь его тоже являлась отражением во всех смыслах.       Во-первых, жилплощадь он не сдавал и не снимал, а являлся голубокровым петербуржцем, наследником дедовского ветеранского добра, которое приносило приятный профит. Во-вторых, если позовская неаккуратность имела отношение скорее к экономии времени и энергии, то Сергей Борисыч просто не принимал такой феномен как значимый, и подчинялся в этом вопросе исключительно федеральному органу исполнительной власти, то есть работодателю. По его собственным признаниям получалось, что пройдя школу милиции, где постоянно приходилось одной рукой мыть толчки, а другой рубить замороженных свиней тысяча девятьсот сорок пятого года рождения, с ним случилось что-то вроде аллергии. Арсений относился к его рассказам сочувственно и видел их трогательными.       Было в нём правда кое-что настораживающее. Капитан полиции Матвиенко ничего не употреблял.       На фоне Шастуна, естественно, эта вещь являлась приятным завершением образа, но природа общения с таким отличным Позовым относительно долгое время ломала Арсению соображение. Однако, вернувшись как-то раз пораньше в костюме Марти, он застал Сергей Борисыча выходящим из их ванной комнаты в одном полотенце. Тогда-то Арсений и понял, что далеко не откаты смазывали механизмы этих отношений, а кое-чего другое. Дружеский трах – дело нормальное – грустно думал ночью Арсений в очередной попытке избавиться от мещанского ума. Грустно, наверно, потому что наблюдалось в Позове куда больше интереса и любви скорее к Шастуну, чем к Сергей Борисычу. Оказалось, кстати, что они даже друзья детства – дома у Сергей Борисыча на полке в почему-то опущенной лицом вниз рамке нашлось и их детское фото. Арсений искренне удивился, что Позов когда-то был ребёнком. И уже жестоким – отметил он легко – очевидным казалось, что он принуждает ещё просто Серёжу продолжать играть с камнями, а последний и вроде рад – вон как смотрит нежно, прямо как сейчас. Домой к нему, между тем, Арсений попал довольно-таки скоро, и в этом состоялась вся заварушка.       Всё началось в то утро, когда Арсений не пошёл на работу, потому что его уволили за слишком пассивную зебру. Тревога и облегчение переливались в нём, как калейдоскоп, и оказалось очень приятным, что на кухне в тот момент отдыхал Шастун и отсутствовал Позов. Антон прогуливал пары в архитектурном и был слегка угашен, это стало понятно сразу. Он пил чай с лимончиком и бодро улыбался, по арсеньевским надеждам, не пустому телефону. С момента их первой встречи Шастун ещё больше осунулся, потерял холёный, домашний второй подбородочек, а одеваться стал холоднее и скучнее. Не менялась только суть – Ш – А – С – Т – У – Н всё ещё заставлял улыбаться. – Доброе утро. Проспал? – Нет, уволили, – с вынужденной улыбкой ответил Арсений, наливая кипяток в чашку с характерной чайной полоской, въевшейся, судя по всему, до окончания её дней. – Я найду за сегодня-завтра другую, это не проблема.       Конечно, это проблема – понял Шастун, но промолчал, поскольку приятного товарища отпугивать совсем не хотелось. Арсений ему очень нравился. Интеллигентный, начитанный, искренний, ещё ни разу не оттолкнувший. Когда Шастун по неаккуратности особенно сильно гасился, лежа в своей комнатушке, что случалось нынче частенько, ему неоднократно мерещилось, что у них любовь и все дополнения, к ней прилагающиеся. – Конечно найдёшь, сейчас куча всего, лишь бы не быстрые заработки. Я, прикинь, однажды чуть не ушёл в вебкам. Случайно! Да реально случайно! Короче, я искал подработку, залил естественно резюме. Мне приходит сообщение типа го моделью, только напиши свой рост и размер одежды, которую носишь. Ну я написал, мне скинули адрес собеса. Реально! Прихожу и вот чувствую, что секонд это походу. Ну, секонд и секонд, разницы нет: что с трупов, что рабами сшито. Мне говорят: "Подождите". Ну я стал ждать. А там уже, короче, сидел какой-то парень. Думаю, ну может конкурент или типа того. И как-то мы разболтались, он показался нормальным пацаном. А потом оказалось, что он держит порностудию.       Шастун засмеялся заливисто и пьяно, беззлобно как ребёнок. Арсений легко заразился и тоже заржал. – В среднем пол-лимона обещали, но пятьдесят процентов выручки им, – добавил Шастун зачем-то в конце, когда смешинка выветрилась. Арсений почувствовал необъяснимую тоску и реплику расценил по-своему. – Мне не нужно ни двести, ни пятьсот, ни миллион тем более. Меня другое интересует.       Шастун приблизился. – А что? – Ну, знаешь... хочется почувствовать себя живым. Иногда как-будто бы теряешь себя.       У Шастуна зрачки огромные, но кажется, что так вроде бы и лучше, как-будто только вот так в душу и можно заглянуть. Он смотрит внимательно, не отрываясь и словно не моргая даже. – Понимаю, – рукой тянется рвано к руке напротив. Арсению это странно, но не неприятно. У Шастуна руки теплые, не как обычно. Вдруг в ладони что-то оказывается. Арсений может не глядеть даже, уже знает.       Для него это впервые, и наверно даже хорошо, что первый раз с Шастуном, человеком с опытом.       Подмастерья сапожника загасились с сапогами в самой мастерской. Шастун рассчитывал на глаз и повторял постоянно, что всё нормально, что всё точно, он рядом. Арсений ожидал галлюцинаций или чего-то в таком ключе, но становилось просто умиротворённее и ярче, хотелось улыбаться, будто и не было никакого увольнения, да и не важно это всё, ему и есть-то никогда больше не захочется, нет теперь такой потребности. Хрустела футболка у Шастуна, скрипела спинка стула, за окном, оказывается, летали птицы. Шастун засмеялся вместе с ним и чмокнул в губы, но Арсению и это казалось игрой. В какой-то момент началось что-то вроде интоксикации, голова кружилась под крутым углом и немного трещала. – Здрасьте. В святая святых уже наебашились, – резюмировал улыбающийся Позов и, подойдя к Шастуну, вмассировал пальцы в шастуновские кудри. Безвольный взгляд Шастуна, в котором пока ещё нет, но скоро начнёт вытесняться пустота взамен на беззащитное смирение с реальностью квадратных метров, помутил Арсения окончательно. Довольный Позов, мацающий волосы, в арсеньевских глазах был отвратительным настолько, что он сорвался куда-то наружу, пытаясь выброситься в закрытую дверь. Как-то расцарапав ручку он грохнулся на лестничный пролёт, выпуская из недр квартиры номер пятьдесят запахи, которые, ему казалось, гнались за ним, как бешеные собаки. И такая тоска вдруг сдавила грудь до слёз, что он убогий и пьяный, безработный, вонючий и жалкий, упирается телом в жестокие лестничные изгибы, и больно так, как будто не ступеньки это вовсе, а не то тринадцать рогатых чертей, не то бьющих копий, а сам он апостол Фома и сам Иисус Христос, распятый тут, в обоссаной парадной; не то он Нео, не уклонившийся от пули, хотя вот она – матрица. Матрица и есть матрица! И так паршиво от необходимости выбора. Зачем выбирать боль? Отец? Болели все мышцы, все кости, кто-то трогал его за шею, а он плакал и плакал, и просил, и о чем просил сам не знал, просто цеплялся за кожу, что теплее его и мягче.       Полупротрезвевший Шастун, ко всеобщему счастью, смог и выгрести рвоту, и сделать искусственное дыхание, и эта вкусная ниточка слюны, тянущаяся от губ к губам, стала для него доказательством связи невероятно интимной и доверительной, куда более доверительной, чем жалкий чмок под стимуляторами. Буквально пары минут хватило, чтобы Арсений из марионетки эволюционировал в человека, атавизировал эту истеричную расхристанность, но ситуация принимала тревожный оборот – слышались шаги, показалась ментовская шапка в пролёте. – Вставай, блять! Вставай! – шептал Шастун в ухо горячо и бессмысленно. Он знал, конечно, что живёт тут один человечек не из наших, и что даже к тренеру он приходит порой, но сможет ли последний отмазать их, взятых с поличным, уверенности не наскреблось. Он повернул лицо Арсения набок, чтобы тот, если что, не задохся, сказал в первую очередь себе, что бежит за подмогой к Позову, но дело в действительности обстояло иначе. Шастун проскользнул за дверь, чувствуя пот, блевотину на лице и руках, тремор в пальцах. Он не вернётся, такой вот он наверно человек.       Ему снился мутный слезливый сон, что отец выгоняет из дома. Когда налившиеся глаза Арсения разлепились, он уже лежал не на лестнице, а на весьма приятном диване. – Привет. Ты меня напугал, – Сергей Борисыч сидел рядом, говорил ласково, и Арсений, сам не понимая почему, расплакался.       С того дня встреч с Шастуном не случалось. Арсений чувствовал его присутствие дома, как будто тот скрывается в одной из комнат, но ошибался каждый раз. Он мало что помнил с того дня, но интуитивно понимал – случилась хуйня.       Сергей Борисыч всё видел и знал: перед ним в близкой потенции новая Сонечка Мармеладова. Не осуждал и лишь в меру возможностей профдеформированной эмпатии подбадривал нового знакомого, которым был по-отечески очарован, спрашивал за чашечкой настойки дедовских времен, мол, как так вышло, мол, наркотики? – Не с целью употребить, а с целью ознакомиться, – пожимал плечами Арсений. А только пожимать плечами и оставалось, с работой всё складывалось более, чем скверно, будто по предсказанию Шастуна. Он вообще во всех смыслах прочертил отметину в жизни, ножом выскреб важное. На роже это, по всей видимости, оставило невербальный след, и работодатель его чувствовал сразу: нет ничего гаже, чем питерский парень с ознакомленной физиономией. Арсений его понимал, и в особенно тоскливые вечера, когда поддатый Борис Сергеич уже сворачивался клубочком, мерещились два пути. По собственным ощущениям, смелости для решения вопроса жестоко и радикально не наскреблось бы.       Сказано – сделано. Резюме расположилось на сомнительных платформах по поиску работы скоро и успешно. Яндекс – найдётся всё!       На последние деньги куплен антураж постыдной капитуляции: цветные колготки и жирная нюдовая помада. Этим он тоже делится с предполагаемым спасителем, и получаемая покорность Арсения выручает снова и снова, так и начинает ему нравиться этот мужчина, круг квадратных метров на котором, по сути, замкнулся. Накрывает его иногда аляпистым пледиком, но целовать не решается, даже пьяного, трогает иногда упрямо отрастающую бороду, улыбается и уходит. Ключик от нижнего замка ему сосед давно выписал. И зря.       Позова такой расклад дел совсем не устраивает. Он улыбается, конечно, несчастному Арсению, но видит Бог, не проживёт эта пташка в новой клетке и года, не повезёт ей с условиями. Денежка к денежке подходила прекрасно и даже тогда, когда Шастун из бегунов перерос в заказчика. Жаль, конечно, его милое личико с ямочками, признаться, пришлось по душе давненько. Теперь же – какое личико? Лицо, и не какое-то, а пристыженное. Нет ничего сквернее пристыженной морды, но дело даже не в этом.       Посещал квартиру номер пятьдесят он теперь мимолётно, залетал на пару минут, забирал, получал и чуть ли не в окно мог выпорхнуть, стоило только в нём заметить знакомую фигурку. Арсений с высоты пятого этажа и правда казался фигуркой, причём шаткой, явно поломанной. Кто знает, что там происходило в этой студии, но походка сделалась другой – манящей в самом дурном смысле слова. По словам, конечно, вебкам, но свечку Позов не держал и побрезговал бы держать.       Секс с Сергей Борисычем оставался хорош, но редок, и то был нихрена не статус-кво. Элементарно – опасно. Они конечно брат за брата с некоторыми издержками, но становилось очевидным, что моча, ударившая даже в самую светлую голову, может наделать дел, а Сергей Борисыч и такой-то не имел. Хуйней они занимаются, в дочки-матери играются или что – не важно. Один раз кое-кто с материалом уже поигрался, а повторение приключений, как известно, дело скорое, и двадцать один день не нужен. А другой мало того, что друг, так еще и мух может отгонять.       Предсказание Позова свершилось довольно-таки скоро. Тот день выдался морозным, пахнущим по-особенному. Арсений возвращался с чувством, что никогда больше не посмеет набрать номер отца. Шёл он медленно – ниже пупка жгло с обеих сторон, но хуже оказалось разуваться и снова видеть торчащие голубые колготки, порванные. На кухне культурно отдыхал Позов. Он редко курил сигаретки, но сегодня механизм во всем сошёл с резьбы. Говорить многого и не пришлось, к счастью. Позов особенно внимательно заглядывал в глаза, принимая купюры. И в первый, и во второй, и в третий. Он даже проявил неоднократное благородство, инструктируя желторотого как правильно потреблять материал, а когда объяснял, думал всё про эти анально заработанные бумажки и чувствовал что-то вроде жалости. Но недолго. Однажды произошло то, что стало последней каплей в вопросе квартиранта.       Арсений погрузился в беливикс после особенно тяжёлого дня. Не то чтобы данная методика восстановления моральных сил уже вошла в привычку, но совершать нечто подобное, плотью ощущая, что дно не так уж и далеко, действительно проще. Лежа на столе в своей кухне, когда она оплачена ещё на месяц – вообще хорошо. Колготки всё ещё оставались на нём, сегодня розовые, цвета молочной свинки. Он и сам стал чем-то вроде неё, безвольным животным, свежим мясом на рынке.       Симптоматика возросла весьма кстати, потому как во временном пристанище появились нежданные гости. Пока Позов яростно пытался поднять его за плечи, Шастун мялся, обомлевший, и в какой-то момент отнял прямонеходящего Арсения из чужих рук. Последний был очень весел, что-то бормотал и смеялся собственной невнятности, будто и не бросал его Шастун совсем, будто вчера они расстались только. На нём ещё осталась розоватая помада, как будто издеваясь. Шастун понял, что срочно надо загаситься.       Арсений оказался непослушен и упрямо стремился выпорхнуть из постели. – А помнишь, помнишь... в подвале в мультике про мышей, там же, короче, был мужик... в фиолетовом свитере, ну как у тебя... помнишь, ты тогда у нас тут в окне жил... – Помню-помню, ложись. Я сейчас к тебе приду.       Шастун нашёл стакан с водой, приготовленный Арсением заранее. Мудро – оценил он. Коктейль сочинился быстро. – А приходи прямо сейчас, зачем... помнишь, ты тогда промок, я ведь тебе помогал, ведь я тоже промок... сырой был...       Шастун выпил залпом, не отпуская цепляющихся рук. Надо было сначала его раздеть – догадался он запоздало, теперь снять видавшее виды пальто окажется сложнее. – А помнишь, тебе тогда плохо было? – вступил в игру, пытаясь выманить арсеньевские руки из жесткой ткани. – Ничего, что ты снова принял? Тебе было очень плохо. Я тебя откачивал. – Не-а, – Арсений улыбался сладко и гладил лицо смазано, но ласково. – Не-а. Это Сергей Сергеич был, он... в тот раз... тебя не было, помнишь?       Шастуна как парализовало. – Нет, я там был. И я тебя откачивал, пока ты в бессознанке был. А потом струсил, и мне очень стыдно, что я тебя оставил. – А зачем оставил? – Потому что я трус, – лица их сделались совсем близко, огромные зрачки пытались поглотить, вобрать всё в друг друге. Шастун чувствовал теперь очень ярко, как бьётся сердце в горле, что погремушки его шуршат, поскрипывает немного развалюха-кровать, что Арсений пахнет по-чужому сладко и своим потом. У Арсения глаза большие, голубые, веки красные с мокрыми ресницами, и странным не кажется, что они заплаканные, наоборот – просто красиво, съедобно. – Трус? Ну ладно, – Арсений смеется и трогает лицо с ещё большим азартом, что-то выискивает в кудрях, вдыхает их, ищет то, что всегда искал – настоящее, на себя похожее. Целуются, начиная круг изучения по-взрослому, движения беспорядочные, странные, резкие. Лица переливаются взаимно, кажется вполне естественным, что рассмотреть и потрогать всё можно не только снаружи, но и внутри.       Шастун притягивает особенно любовно, смеется, плачет в лицо. – Арсений, мы всё сможем, понимаешь?.. всё сможем! всё-ё... вся жизнь... мы её... мы сможем... счастливы, понимаешь? Я счастлив.       Своими, но странными руками рвёт и без того порванные колготки, сдергивает рубашку, видит – у Арсения помада размазалась по лицу – и хорошо. Мажет её дальше вспотевшими пальцами куда-то. Трогает всё без порядка, словно в трансе, тыкает в синяки на лице и на теле, целует их, размазывает слюни, оставляет дорожки. Белья на нём нет отчего-то, и это бесит – рвать одежду прикольно. Пытается рвать её и на себе, но вспоминает как снять, не мучиться с ебаной вязью свитера, нахуй её. Целуются скорее языками, щупают зубы друг друга, больно ранят ногтями на груди и низко на животе, тянут по телам содержимое, вот она – моя жертва и мой голод, готовят жало друг для друга, переплетаются мокрые, чувствуя трение кожи о кожу невероятное, яркое, стонут в полный голос. Оргазм ощущается почти как мигрень, разрывает сознание мутной больной эйфорией, завершает их общий кокон, теперь они пойманы вместе. Вылизывают кровавые подтёки лениво, трутся, слипаются, пока голод не подступает вновь, не заставляет ускорить сердцебиение жертвы до максимума, чтобы до конца... чтобы... чтобы по-настоящему, чтобы все правда были счастливы.       Конечно болезнь не даёт ни настоящего, ни счастья, они выветриваются слишком больно и быстро. Квартира Сергей Борисыча теперь редкое удовольствие, вспоминающееся сутуло и стыдно, но каждодневно. Шастун, напротив, не отходил от кормушки дальше, чем в арсеньевскую комнату и толчок. Позов перерос из тренера в долговую яму, рано или поздно потребующую вернуть всё с процентами – понимает Шастун в минуты трезвости и знает интуитивно – никакого поздно не случится, если прямо сейчас не покинуть квартиру номер пятьдесят навсегда, но Арсений спит рядом так тихо и беззащитно. Его затылок своего рода путеводная звезда: яркая, ведущая вперед, вдохновляющая, недостижимая. Они часто разговаривают, размазывают мысли о будущем, Арсений смеется, кажется, непосредственно, и Шастун кожно ощущает, что веселье это совсем не радостное.       В эти две недели Позов чувствует ветер перемен особенно сильно, и они его в корне не устраивают. Потеря крышующего, если че, Сергей Борисыча, а вдобавок лучшего бегунка и мальчика для облюбования по совместительству сломала ту тонкую организацию бизнеса, которая приносила удовлетворение каждый божий день. План сформировался быстро и вошёл в работу безотлагательно.       Четверг – рыбный день. По четвергам Арсений работал в студии один, что являлось своего рода физической передышкой перед выходными. Рыбка ловилась и большая, и маленькая, и сам он пах рыбкой, и выглядел как рыбка – влажно блестел на удивление вышедшем солнце. Погода стала значительно морознее, и его мундир, который к своему стыду Арсений сделал повседневным луком, чтобы не переодеваться по сто раз, требовал утепления. Теперь на это находились деньги, вот только куда они ему? Перекидывает половину отцу, пишет, что скучает. Встречных предложений не поступало.       Купил сладости к Сергей Борисычу, он в последнее время совсем занятой и недоступный. Справляется постоянно о Позове и даже отстранённые размышления всегда приводят на эту ностальгическую дорожку. Арсений слушает усидчиво и внимательно, иначе, кажется, всё. Тренирует в себе снисходительность и терпение с переменным успехом – Сергей Борисыч сегодня погладил его по плечу ласково, но когда уже плотно задремал, пьяный, попросил позвать Позова. Арсений запер на нижний замок и вернулся домой.       Квадратные метры встретили его холодом недавно проветренного зловония. Сразу пришло чувство, что Шастуна нет. И правда – шастуновские кроссовки отсутствовали. Позов на рабочем месте выглядел счастливым даже слишком, попивал чаёк с царским бутербродом: два ломтя чёрного хлеба, лук, кетчуп, сыр, разрезанная надвое сосиска и в микроволновку. Обычно столь великий кулинарный труд вызывал в нём отторжение и он питался тем, что уже приготовлено Арсением, естественно потом отрицая. – Новый товар, – пояснил он, похрустывая. – Попробуешь? Дарю. – Нет, не хочу сегодня.       Арсений и правда хотел лишь склеить себя после неудачного разговора. Даже рабочий день, признаться, не так разрядил батарейку.       Позов пожал плечами, вкусно отпивая. – Как хочешь. Завтра не предложу. – Почему надо именно сегодня? – Спецзаказ, завтра реализую.       Позов внимательно дожидался, когда Арсений попросит, и судя по взгляду для этого требовалось не так много. – Хорошо. Давай.       Вложил в ладошку аккуратно и даже торжественно. – Пожалуйста. – Спасибо...       Спецзаказ оформил мужчина, знающий чего хочет, любящий надежность и уважающий гарантию на эффект – сам Позов. Пульс прощупывался слабо, но всё же был, что у одного, что у второго – хорошо. Очень кстати пришлось, что Арсений не разделся после работы, розовая шубка не внушает ни доверия, ни уважения, скорее брезгливый интерес на раз.       Когда стемнело они вышли погулять до помойки напротив. В течение двух недель Позов, шаркая сланцами, вычислял угол обзора камер подъезда и ближайшей пивнушки. Пришлось даже сделать запрос, мол, машину поцарапали. Когда просмотр камер закончился, маршрут выстроился чётко и качественно. Арсений оказался очень лёгким и проблем с ним или его цепкими колготками не случилось. Дома Шастун в результате проверки получил самый положительный отзыв недотерапевта и ждал предполагаемо тяжелое пробуждение. Так и произошло.       Он очнулся во второй половине дня, когда морозное солнце только слегка касалось крыш своими красивыми, но холодными пальцами. Голова казалась до невозможности тяжелой, и, лишь присосавшись к крану, в ней пошли обыкновенные процессы. – Доброе утро.       Руки стали ватными и непослушными, тёрли лицо под струёй, которая проникала теперь и в россыпь волос, и бежала, ледяная, от шеи до поясницы. Намокли рукава. Стало настолько ужасно и уничижительно, что мысли текли, как кисель, без тени фиксации, пульсировали болью на лбу. – Дай в долг. – А не хватит?       Шастун сорвался в истерику, и Позов подчинился, полагая, что лучше счастливый лежачий бегун, чем ходячий и агрессивный. Метод откачки по программе минимум уже вырабатывался в пробирке и ждал подходящего момента.       Шастун плакал и смеялся, будто в последний раз. Он вдруг понял – он любит! Он так сильно любит, что невозможно удержать эту энергию внутри себя. В голове играла музыка, какой-то не то джаз, не то инди. Где же он слышал её? Где же я слышал её, моя звезда? На каком небе я ищу тебя, если ты тут, со мной? Давай танцевать? Танцевать, пока нам не откажут ноги, а когда откажут, мы их уговорим, моя звезда. Люблю тебя, люблю. И пусть ты любишь не меня, но мы на одном небе, понимаешь? Это то же самое, любимая. Давай танцевать под джаз?       Он мотался по квартире, стукаясь локтями и падая, но никак не находил Арсения. Он пропал. Шастун решил, что Арсений улетел на небо, и попытался улететь тоже, но Позов выдернул его из окна и прогнал в холл, и когда Шастун выскребся из квартиры, расстегнутый, не пошёл за ним. Это всё.       Шастун упал на первой же наледи, но ему казалось, что это не лёд, а зеркальная гладь, и ведёт она к звёздам. Вот же, звездная пыль, ей вся дорога усыпана. Он смеялся, мычал мелодию, бубнил под нос и сам внезапно для себя побежал, ища её, путеводную звезду. Она лежала почти в той же позе, в какой её оставил Позов. Никто не заметил её среди мусора. Только Шастун.       Радостный, он залез бодро и почти аккуратно, вцепился в ледяного Арсения, и ему казалось, что они в небе, что это рай, который точно копирует земной мир. – Арсений, проснись! Я тебя люблю, люблю, люблю, люблю... Ты знаешь, меня ведь Антон зовут? Ты знаешь? Меня зовут Антон... Арсений, мы тут... мы тут... всё хорошо... ты звезда, ты знаешь? потанцуем?       Звезда не отвечала, просто светилась так же ярко, как всегда, но этого было достаточно. Он целовал холодные губы и дышал на них, пытаясь согреть. Ничего не получалось, и Шастун заплакал. – Я – Антон... я – Антон... я... мы... мы с тобой... потанцуем, слышишь? когда проснёшься, мы станцуем... ты пообещал, знаешь?