Солнышко

       Жан не знает, радоваться или плакать. Сегодня выпускной, а он даже не сомневается. Не может сомневаться в том, в чем был уверен на протяжении всей своей жизни, всего времени, пока выживал в Эверморе, пока умирал там каждый день, давно не надеясь на спасение.        Конечно, здесь, у Троянцев, после того, как Рене его вытащила, он обрел собственное Солнце. Яркое пятнышко в черной жизни, что освещало путь, вело вперед, не давая провалиться в бездну мучений и страданий, что каждый день вытаскивало его на поверхность. И его было жаль.        Жан любил Джереми. Он знал это, но он этого боялся. Моро не отрицал, подтверждал, ответил взаимностью, когда Нокс предложил встречаться, когда дал шанс начать жизнь по-новому. С этой командой не было боли и страха, они медленно пытались испариться, исчезнуть, оставаясь лишь в ночных кошмарах и панических атаках, от которых избавиться не получалось.        Жан старался стать лучше, старался измениться, чтобы соответствовать Джереми, чтобы подходить тому, ибо пока это было не так, да и вряд ли успеет измениться. Он старался, но этого было недостаточно, этого было слишком мало, чтобы действительно поменять себя так сильно.        Каждый заголовок в интернете гласил о том, что у Солнышка экси появилась грозовая туча, что они боятся, как бы Джереми не погас рядом с ним, не стал таким же угрюмым, каким был сам Жан. Он тоже этого боялся. Он не хотел, чтобы вечная улыбка Нокса померкла, чтобы радость того исчезла, ибо она была всем для него, именно на этот изгиб губ ориентировался Моро, когда было до тошноты плохо, только это помогало ему из раза в раз вспоминать, что он больше не в Гнезде.        Жан не умел улыбаться. В Эверморе этому не учат. В детстве, до всего этого кошмара, было не лучше, отчего ему негде было узнавать, какого это чувствовать себя настолько хорошо, чтобы заставить эмоции на лице смениться, особенно непроизвольно и незаметно. Он много раз спрашивал об этом Джереми, однако в ответ получал одно и то же. — Когда-нибудь я смогу заставить тебя улыбаться, моя Любовь, тогда ты сам поймешь, насколько это прекрасное чувство, что не сможешь перестать.        После этого Жан всегда получал несколько поцелуев: в лоб, нос, щеки, губы. Последний — самый долгий. Моро любил это. Ему нравилось, что в груди что-то оживало, но оно было слишком маленьким и трусливым, чтобы стать больше, лучше. Оно было таким же трусливым, как и он сам.        Он старался. Старался выходить гулять с командой по выходным. Выбирался с ними в походы, общался, поддерживал беседы, играл во что-то кроме экси. Жан учился. Он научился разговаривать не о спорте, делать что-то, что не являлось тренировкой, научился опаздывать, пропускать пары, если чувствовал себя плохо, хотя Джереми пришлось ему объяснять, что температура под 102 градуса — это не норма, а тот самый повод остаться в комнате и сходить ко врачу.        Жан в свою очередь говорил, что в Гнезде вообще не было такого понятия, как плохое самочувствие. Они вообще не могли ничего чувствовать, если хотели жить и хоть немного избежать наказания. Конечно, выход на поле, когда голова кружится, тело ломит, а силы покидают тебя все быстрее, не лучшее решение, но остаться в комнате еще хуже. Если ты вышел, получишь только за то, что плохо играл. Если не придёшь — за лень, а лень каралась так, что смерть казалась спасением.        Джереми не знал, что Жан считал свой прогул из-за болезни ужасом. Не знал, что Моро наказывал себя за все, что делал и что не соответствовало правилам Гнезда. Он жил в свободном мире, но душа и разум оставались в клетке под названием Эвермор. Он не мог сбежать оттуда полностью, он все еще был заточен там, даже если Рико уже был мертв, а он физически находился в Троянском дворе.        Жан пробовал жить другой жизнью, но каждый раз считал, что если его никто не наказывает, то они ждут, когда он сделает это сам, а потому каждый раз запирался в ванной, прятался, использовал лезвие, чтобы причинить себе ту боль, которой ждал от других, но которой не получал. Он считал, что обязан получить наказание, если нарушил правила Гнезда, даже если живет в другом месте с другими правилами.        Ему объясняли, что Риман — просто тренер, что не тот, перед кем надо падать на колени, однако ушло два года, чтобы Жан перестал делать это, перенося отказ от поклонения на запястья.        Ему объясняли, что ошибки — нормально, это не то, за что стоит извиняться, не то, из-за чего ему стоит так сильно переживать. Не причина для самоистязания на поле до рассвета, в надежде наверстать все. Спустя три года и эта привычка стала отражаться белыми полосами на коже.        Ему объясняли, что отдых — неотъемлемая часть работы, что он должен быть, должен присутствовать с их жизни, чтобы та не стала слишком скучной, мрачной и пугающей, чтобы та приносила только удовольствие. Это до него так и не дошло, однако все равно появлялся все новый и новый шрам на теле, показывая, что он не может избавиться от Гнезда, что он никогда не сбежит.        Жан учился, но учеба ни к чему не приводила. Она ничего особо не меняла, возможно, делала даже хуже. Он знал, что станет свободным от этого после выпускного, когда контракт с Эвермором закончится, когда срок его службы истечет, когда его отпустят, когда о нем забудут.        Выпускной. Он не хотел, чтобы этот день наставал. Не хотел, потому что знал, что не изменит своего решения, не изменит свою судьбу, все было предрешено еще тогда, в тот день, когда он впервые увидел Рико, просто мальчика с черной единицей на скуле, который в ту секунду Морияма не казался угрозой, чем-то, что испортит всю его жизнь.        Жан знал, что сегодня произойдет, знал, что так будет лучше для всех, а потому не станет колебаться, никогда не сойдет с пути, что был выбран давным-давно. Да, конечно, сейчас все было не так плохо, рядом с ним светилось Солнышко, однако оно не должно быть с тем, кто так угрюм, Джереми должен найти себе ту пару, которая будет так же весела, которая сможет постоянно улыбаться, которая не будет наказывать себя ежедневно, которая не будет молчать, если что-то случается, которая не будет таить все, что губит, внутри, продолжая медленно умирать. Ноксу нужен хороший человек, а не такой урод, как он.        Моро собрался. Он надел тот костюм, который для него подобрал Джереми. У них они были парными. Он полностью в черном, но с ярко-оранжевой рубашкой. Нокс весь в ярко-оранжевом, но с черной рубашкой. Это выглядело интересно. Больше ему было сказать нечего, да и он не знал, что еще может быть, когда его лицо все такое же каменное, как и всегда. — Спасибо, Солнышко, — тихо говорит он. Только с Джереми он научился благодарить тогда, когда это была правда, когда это было именно то, что он имел в виду, а не то, что его заставили сказать, чтобы не получил очередную порцию избиений и последующей боли. — Не за что, Любовь моя.        Солнышко. Любовь моя. Они всегда называли друг друга так. Для Моро Нокс был Солнцем, освещающем жизнь, так что выбора он вообще не видел. Он не понимал, почему Джереми выбрал такое сочетание, но точно не станет спрашивать. Он знает, что не имеет права на такие вопросы.        Они собирались. Пошли в зал. Сегодня выпускалось большинство из основного состава Троянцев, почти все, с кем был знаком Жан и с кем пытался общаться. Все они уже давно знали, в какие команды пойдут, у всех было множество предложений. У него в том числе. Он мог выбрать любую существующую и попасть туда, однако все еще не сделал выбор, да и не видел в этом смысла. Его просто не было.        Множество ярких огней, все это меркло, слишком тускло по сравнению с человеком, который шел с ним под руку. Жан не обращал внимание ни на что, кроме Джереми, который снова улыбался чему-то своему, снова что-то делал, снова был активен и весел. Он не знал, почему тот такой, но точно знал, что хочет, чтобы Нокс был таким всегда, чтобы он своим присутствием не мешался тому.        Награждение. Жан был медалистом. После Гнезда он не мог делать что-то хуже, чем сто процентов, а потому стал лучшим в университете. Поздравления от директора и руководства. От преподавателей, что нахваливали его и жалели, что больше такого ученика у них не будет. А Моро думал только об одном, о конце вечера. — Жан, не хотите ли сказать что-то? — директор улыбался ему, а Жан лишь подошел к микрофону. Его лицо оставалось таким же непроницаемым, хотя в этот раз в сердце что-то отчаянно билось за жизнь, надеясь, что в этот раз все будет хорошо, что-то боролось, но Моро уже давно сдался. — Спасибо, Солнышко, — ему было нечего сказать, точно не на публике, не тогда, когда его за это могут наказать, не тогда, когда другие видят, однако даже этих слов было достаточно, ибо все знали, что Солнышко у них одно, что у Жана оно всего одно в этом мире и явно не то, что на небе.        Они ушли. Джереми тоже получил какую-то награду, и они ушли. Выбрались из душащей толпы, которая заставляла его задыхаться и мечтать сбежать, но он послушно стоял и ждал, когда Нокс закончит, произнесет длинную речь, где в конце поблагодарит свою Любовь.        Сбежали. Оказались на улице в ночной тишине, когда никого рядом нет, потому что все в зале ждут чего-то большего, чего-то радостного, чего-то хорошего, на что Жан уже не надеется. — Милый, мы можем пойти домой, — домой. Жан не знал, что может быть домом, если рядом не будет Нокса. Но это было не важно. — Оставайся. Ты ждал этого дня, останься и повеселись, — говорит он медленно, но уверенно. — Любовь моя, я могу пойти с тобой, — тот снова улыбался, а Жан хотел, чтобы Джереми весь вечер веселился, чтобы радовался, а не был с ним. Тот не мог пойти с ним. — Я приду и лягу спать, поэтому не стоит, отдохни и повеселись, Солнышко, — Джереми кивает. — Ну хорошо, тогда ты меня целуешь, — Жан медленно и аккуратно выполняет просьбу Нокса, стараясь сделать так, чтобы тот навсегда запомнил их поцелуй. — Спасибо тебе за все, Солнышко, — он плавно, боясь, улыбается. Губы совсем немного искажаются. Это кривая улыбка, но первая и настоящая. — Ох, Любовь моя! Это прекраснее всего, что я когда-либо видел! И, как ты себя чувствуешь? — это было великолепно. Приятно. Легко. Он понимал, почему Джереми это нравится. — Хорошо. — Тогда я рад за тебя, утром мы обязательно куда-нибудь сходим, купим тебе тот торт и съедим за один раз. Обещаешь? — сердце, которое давно не давало о себе знать, сжалось. — Обещаю. — Прекрасно, спокойной ночи, Любовь моя, — Джереми убежал внутрь, а Жан убежал в общежитие.        Время. Времени было слишком мало до конца. Он знал, что его часы вот-вот остановятся, однако не мог оставить того одного, знал, что не может уйти, ничего не рассказав.        Общежитие. Он находит под кроватью дневник, в котором так много писал и за который себя наказывал. Он оставляет его на кровати Джереми, зная, что это поможет тому.        Ванная. Он не переодевается, не видит в этом смысла. Он просто залезает в душ, закрывает глаза и не колеблется. Он знал, давно знал, что это произойдет, потому что Рико отравил его душу, отравил его жизнь, пробрался слишком глубоко, чтобы это можно было убрать.        Последняя секунда. Он делает резкий надрез. Намного глубже, чем раньше, намного сильнее и больнее. Он делает последнее движение в этой жизни, зная, что больше ничего не почувствует, что больше никогда не будет страдать. Надеясь, что теперь Джереми не будет мешать никакая черная и грозовая туча.

***

       Нокс не знал, что делать дальше. Когда он вернулся в общежитие, когда решил пойти в ванную, когда увидел там тело Жана, что было все в крови, он закричал так громко, как никогда в своей жизни. Он орал, срывая голос. Рыдал, что перед глазами все расплывалось. Он не мог ничего сделать. Он был бесполезен.        Троянцы. Все они сбежались на вопль. Все они были в шоке, но куда продуктивнее него. Они вызвали тренера, скорую, помогали ему, оттащили, несмотря на сопротивления, борьбу и синяки, которые получали. Они обнимали его, крепко держали, пока Джереми рассыпался на части. Он один. Остался один.        Нокс запомнил ту улыбку, старался делать все так же, как делал раньше. Улыбаться так же, как улыбался до того, что произошло с Жаном. Самоубийство. Так сказали врачи. Так написали в свидетельстве о смерти. Так все было.        Он прочел дневник. Он рыдал, кричал и бил стену кулаками, но читал, понимая, что был слишком слепым, чтобы вовремя помочь, чтобы вовремя решить проблемы, которые возникли. Которые не ушли после Гнезда. Он был слеп, отчего не смог спасти самое важное в своей жизни.        Похороны. Он улыбнулся. Смог выдавить из себя злосчастную улыбку, подарить ее Жану в последний раз перед тем, как забыть, что это такое. Всю жизнь он постоянно улыбался, не зная, как перестать, но теперь этого делать не хотелось. Он потерял любую мотивацию к улыбке, больше не мог найти повода.        Комната. Он больше там не мог находиться. Не мог находится в квартире, которую собирался снять для них. Нет. Он оставался с Троянцами, жил с кем-то из них, чтобы заполнить ту пустоту, что образовалась. Он обычно не читал новости, не слушал, после того, как наткнулся на одну из них, что сильнее разбивала его сердце. Что прошлась по нему ножом, оставляя глубокую рану.        Он боялся новостей. Боялся других людей, не хотел никого больше видеть. Ему хотелось запереться в комнате и не выходить оттуда. Он даже не смог сам забрать свои вещи из общежития. Он не мог просто зайти в ту комнату, где нашел Жана.        Джереми стал похож на того. Он все это время мечтал сделать Моро чуть более счастливым, подарить то веселье, которого Жан был лишен, а в итоге он сам превратился в угрюмую тучу, о которой говорили в новостях.        Нокс всегда ненавидел это сравнение, потому что не считал, что хоть кто-то может упрекать Моро в том, какой тот есть, никто не смел так говорить, но они это делали, постоянно делали это, что выводило из себя. «После смерти Жана Моро, бывшего игрока Воронов, Солнышко экси погасло,» — вот, что гласили новости. — Жан, — тихий шёпот. — Моро, — зовёт он. — Только он так меня называл, — вспоминает. — Солнышко. Солнышко, — плачет.        Он повторяет, словно заела пластинка, потому что ему слишком нравилось, как Жан его называл. Он не хотел забывать это чувство, не мог его отбросить, не мог попрощаться с теплом, что оно дарило, как не мог забыть ту единственную улыбку, что сейчас лишь делала больнее.        Только Жан называл его так на постоянной основе. Только тот безумно любил это прозвище, что заставляло Джереми еще сильнее светиться от счастья. Только это. И больше ничего. Теперь вообще ничего. Он умер вместе с Жаном в тот выпускной. В тот вечер, когда обнаружил окровавленный труп Моро, своей Любви, того, кому собирался с утра сделать предложение.        Могила. Одинокая могила, где написано имя Моро. — Все делают ошибки, Жан. Все их допускают, но твоя не должна была быть такой серьёзной. Ты мог мне сказать, Любовь моя, мог. — слёзы катятся по щекам, пока Джереми смотрит на надпись, пока сердце рвётся из груди. — Все совершают ошибки, ты не должен был наказывать себя за это. Все, Любовь моя. Я тоже.        Это было последнее, что сказал Джереми в своей жизни, последнее, что произнесло Солнышко экси, которое больше никогда не загорится.