Исключение

сколько б ни было подо мною чужих голов, я веду за собой, точно Гамельнский

Крысолов, но когда я уже

сорваться почти готов, кто же

меня

поймает?

Несколько последних дней давались мне по-настоящему тяжело. Я подолгу не могла уснуть, бесцельно сетовала на жизнь и часто досчитывала до тысячи в попытке, наконец, забыться глубоким сном… Видите ли, все дело в том, что у меня — режим. Я установила его себе сама, ещё лет в девять — а это было, не-упомяни-имя-господа-бога-твоего-всуе, целых двадцать лет назад, — и с тех пор редко нарушала свой чудесный, вышколенный порядок. По плану это случалось лишь несколько раз в году, больше вынужденно, по зову общественного строя и принятых в нем канонов — на Новый год, Хэллоуин и из-за бесполезных ежеквартальных корпоративов. Эти занудные традиции так и не стали частью меня, но я должна их соблюдать, чтобы быть принятой. Всю свою жизнь я ощущаю себя хамелеоном в человеческом теле; не стану зелёной, сидя на листике, и меня сожрут. Этот мир плох тем, что не поощряет индивидуальности, а ведь в индивидуальности часто кроется нечто великое. Необязательно по меркам целого мира, как, например, лампочка от Эдисона, или старая-добрая Америка от Колумба — можно довольствоваться и чем-нибудь поменьше, для собственного довольства. Побыть неугодной эгоисткой. Разве плохо, а? У меня есть такое великое, исключительное, мое; я вспоминаю о своем саде, частично созданном ещё моими многострадальными бабушками, всегда с улыбкой. Часто слышу от коллег, что при мысли о чем-то важном в груди должно теплеть, как когда дровишек в камин подкидываешь, но я ничего такого не чувствую. Я просто знаю, что люблю свой сад и что должна ухаживать за ним, потому что иначе… хм, если честно, не знаю, что будет, но мне точно будет нехорошо. Кому нравится испытывать дискомфорт? Никому. Так вот, все дело в том, что я сбила свой режим. Стоит мне не поспать как следует две-три ночи, лечь в постель позже десяти, и начинается это. Гадкое ощущение, какой-то невыносимый внутренний зуд. Уже пятый день я хожу или, скорее, ползаю по миру так, словно из меня вытекла вся энергия. А ещё я так и не могу закончить начатое: в дурном настроении я в сад не хожу — предрассудки. Я откидываю голову в своем кресле назад, тут же ловлю приступ сонливости; зеваю и потягиваюсь. В моем скромном кабинете приятно дышать, как в книгах пишут: втягивать носом воздух, очищенный моими чудными шефлерами на каждой полке, драценой у стола и пятью монстерами под узкими окнами, и выдыхать медленно через рот. Это мои заслуженные перерывы. Мои легкие заполняют частички великого; я, недостойная, выделяю для них ресурсы. Завтра, пожалуй, поставлю сюда пару фикусов. Невольно пробегаюсь пальцами по столешнице, когда мурашки неконтролируемой волной покрывают тело под рубашкой. Хочется раздеться. Я почти позволяю себе грешную шалость коснуться себя под юбкой, но не терпящий отлагательств стук в мою дверь заставляет выпрямиться и подать голос. Говорю же: хамелеон. — Входите уже, — бросаю. Неудовольствие со степенной выдержкой складывается в интерес, когда незваная гостья появляется на пороге. Никогда раньше не замечала эту блонди в Уиллоу; значит, она не отсюда. Лениво откидываюсь обратно на спинку и почти рассыпаюсь в наблюдениях за тем, как пока незнакомая мне милашка с осторожностью обходит моих подопечных в габаритных кашпо. Слежу, чтобы она не задела листья: цепи на ее джинсах вовсе не внушают доверия. Впрочем, она справляется. — Добрый день, мисс Габо́р. Ну и оранжерея у вас тут, — хмыкает и оглядывается, и, я готова поклясться, ее искреннее любопытство доставляет мне наслаждение. — Меня зовут детектив Рене Джет, я из Лос-Анджелеса, — дружелюбно улыбается она и демонстрирует свой значок. Я на него не смотрю, это неважно — не будь она копом, ее бы сюда просто не пустили. — Можно задать вам несколько вопросов? Только не волнуйтесь, ничего личного. Город небольшой, вопросы формальные. — Не волноваться? — переспрашиваю. — Сразу видно, детектив, что вы прежде никогда не заглядывали в Уиллоу… — Почему же? — спрашивает она и садится на стул напротив. — Ну, — устало вздыхаю я, — в Уиллоу все друг друга знают, так что вы первая женщина в моей жизни, которая подозревает меня в способности волноваться. У детектива очаровательный смех. Она привлекательна настолько, насколько вообще может быть привлекательна женщина; она высокая, точно гибкая и определенно очень сильная. — Вы такая несгибаемая, мисс Габор? — прищуривается Рене Джет. От ее бодрой речи я и сама становлюсь чуть живее. Волны, исходящие от детектива, пропитаны самоуверенностью до всех возможных пределов. — Угадали, детектив, — улыбаюсь. — Но ради вас, в порядке исключения и при определенных обстоятельствах, могу и согнуться. Милашка понимает, о чем я, сразу. Улыбается широко, нисколько не смущается; перспективу секса с такими я всегда оцениваю в девяносто девять и девять процентов из ста возможных, один процент оставляю на случай, если по дороге в кровать ее ненароком собьет машина. Между ног начинает приятно вибрировать, когда я представляю, какие у нее груди — должно быть, маленькие и упругие, с крошечными розовыми сосками, сильно чувствительные… Беззастенчиво скольжу по милашке взглядом. Подмечаю короткие ногти, вытатуированные буквы вдоль указательного: любовь есть любовь. Не люблю чернила на коже, но со смыслом трудно не согласиться. Говорю ей, что у нее классная татуировка. — Лестно, — уклончиво отвечает она; к моему разочарованию, все же не забывает об истинной цели визита и достает свой айпад. Печатает что-то. Поворачивает экран в мою сторону. — Скажите, мисс… — Просто Кейт. — Кейт, — молниеносно исправляется детектив, — вы знаете эту девушку? Разглядываю фотографию девочки с обманчиво-стальными глазами скрупулёзно. Девочка-стальные-глаза улыбается мне — плоское изображение, какая-то пожухлая, неухоженная трава вокруг, и она в самом центре этого безобразия. Сидит, скрестив колени. Прекрасный цветок в неподходящем грунте. — Я видела ее в городе, — честно отвечаю я. — Видели в городе? — бесстрастно переспрашивает Рене. Ещё одна черта детективов, выдернутых с больших городов: они не представляют, что, живя в маленьком, невольно запоминаешь каждого человека в лицо. Я помню в какой последовательности появлялись морщины вокруг глаз у моей престарелой соседки. — У меня хорошая память на лица, город-крошка, — получается в том же тоне. Чуть хмурюсь, замечая смятую салфетку на краю стола, и бросаю ее в мусорку. — Я здесь выросла. Так что да, видела в городе. Эта девочка явно не отсюда. — Верно, — подтверждает детектив и кладет айпад на стол, не закрыв вкладку с фото. — Она из Лос-Анджелеса. Вы не смотрите новости? — Качаю головой, поджав губы. — Это Авиана Гроувз, исчезла шесть дней назад. Сказала родителям, что едет кататься с подружками и… — Рене чуть нахмурилась, окинув меня изучающим светом своих чудных голубых озерков. — Когда вы ее видели, она была одна? Можете вспомнить, когда это точно было и где? — Разумеется, — киваю: я всегда рада помочь милашкам типа нее. Вот прислали бы сюда потного старого деда какого-нибудь, не сказала бы ничего из принципа. — На западном въезде в Уиллоу есть супермаркет «Астель», я видела, как эта девочка пытается купить пиво, но у нее не было с собой документов и ей не продали. Примерно в шесть пополудни, четыре дня назад, в понедельник. Она даже подошла ко мне, когда я уже несла покупки в машину, и попросила купить ей пару банок… «Будвайзера»? Или «Миллера». Что-то из этого. — И что же, Кейт? Вы купили ей пиво? — как бы между прочим интересуется милашка, но я замечаю, как, вопреки деланной невозмутимости, Рене слегка подается вперед. Наверняка в жизни она страдает излишней эмоциональностью. Это дешёвая детективная игра — показать, что тебя совсем не цепляют слова свидетелей, и в нее играют все-все в полиции. — Нет, — однозначно говорю я. Сразу хочется уточнить, чтобы Рене запомнила, как красиво я могу говорить, но я жду, пока детектив Джет сама задаст свои уточняющие вопросы. Свободные секунды с упоением трачу на мысленное ее раздевание. Мое настроение определенно улучшится, если я проведу с ней парочку исцеляющих часов; и тогда я со спокойной душой, пусть даже не выспавшаяся и без сил, смогу проверить свои цветы. Походить между рядами пышных пионов, полить гиацинты. Может быть, посажу, наконец, розы — их насыщенный белый цвет должен безупречно разбавлять линии розовых, красных и ярко-желтых. Ярко-желтые радуют меня сильнее остальных, потому что когда нет тепла в жизни, можно представить, что в твоём саду растет целое персональное солнце… Несколько секунд пролетают так быстро, что, вернув себя в реальность, я вижу, что Рене смотрит на меня выжидательно. Она озадачена — замечаю это по вопросительно изогнутым светлым бровям. Я пропустила ее вопрос? Включаю свое артистичное альтер-эго и болезненно хмурюсь. — Что вы сказали? Не могли бы вы повторить? Под конец рабочего дня совсем мозг не варит. — Я спросила, почему вы решили не покупать девочке пиво. — Ах да, — вяло отвечаю; нет, всё-таки у меня совсем мало сил. — Во-первых, детектив, я спешила — мне нужно было кормить кошку, которую я забыла покормить утром. Во-вторых, ваша Авиана Гроувз не выглядела достаточно взрослой для того, чтобы легально накачивать себя пивом. Ну, а в-третьих, я за здоровый образ жизни. Как говорится, не пью сама и вам не советую. — Ясно, — с понятливой улыбкой кивает детектив. Она, как и я, расслабляет спину — видимо, допрос окончен. Айпад выключается и отправляется обратно в ее рюкзак. — Что ж, Кейти, раз вы не пьете, значит, идея пригласить вас в бар сегодня вечером — не совсем беспроигрышная? Тихо смеюсь. Такая забавная милашка; совсем не знает, что в этом мире существуют исключения. — Она легко может стать беспроигрышной, — мурлычу я, — но только если после бара сегодня вечером ты примешь мое приглашение на кофе завтра утром. — О, даже утром! Знаешь, ты так на меня смотришь, что я ожидала приглашения сразу на перекус среди ночи, — беспечно хохочет детектив. — Нет, видишь ли, — томно вздыхаю, — ночью есть занятия поинтересней. Мы обменивается номерами телефонов, и я узнаю, что мисс милашка остановилась в «Фениксе». Весьма недурно, учитывая, что это лучший отель в Уиллоу. Хотя, может, наш «Феникс» — это аналог какой-нибудь среднячковой ночлежки в ЛА? Не представляю. Никогда не бывала в ЛА.

* * *

Через два часа, закончив работу, я возвращаюсь в свою фамильную берлогу. До встречи с милашкой остаётся целых четыре часа, и я вдохновлена предстоящим свиданием как никогда. Внизу живота мотыльки активно трепещут своими крылышками, пока я с предвкушением скольжу по коже гелем для душа; он пахнет пряными травами и ласкает плечи мягкими лепестками — разорванными на десятки мелких кусочков пионами. Пока по телу непрерывно стекают теплые струи, я думаю о своих цветах. В моей голове все по полочкам: вот идеальный квадрат за домом — большое изумрудное покрывало, огражденное высокой оградой; по периметру, как в лесу, стройные сосны без единой больной веточки; идеальные кустовые розы слева и справа, бордовые и невинно-розовые, за ними ровные ряды хризантем, гиацинтов и ранункулюсов. Над ними, по аркам, которые я ковала вместе с матерью лет в тринадцать, вьются жасмин и плетистые розы — они пылают оранжевым, как костерковые угольки… Я представляю, как украшу левую стену дома спиреей — эти крохотные произведения искусства распушат мой дом, словно он парит среди облаков, а на крыше поют ангелы, — и томление внизу живота разгорается пылким лесным костром. С губ срывается уязвленный стон. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю; в моей ванной комнате живут пышные хлорофитумы и ярко-зеленый филодендрон, занявший собой всю стену и половину потолка. Это то, что принадлежит мне по-настоящему, то, что мое, только мое. Это не Новый год, не праздник привиденьиц и не идиотские корпоративные пляски для офисного планктона. Великое, возвышенное, святое. Я создаю лучшее место на этой Земле. С улыбкой, от которой уже слегка поднывает лицевой нерв, я выключаю воду. Сегодня буду игнорировать желание трахнуть себя до последнего — пусть этим займётся Рене. Я принесу ей огромный букет красных роз, а потом, когда, наконец, повалю милашку на простыни в «Фениксе», рассыплю по ее телу сотню лепестков, пахнущих жарким калифорнийским солнцем. Пусть она пахнет им тоже. Следующие пару часов я старательно высушиваю волосы; с маниакальной тщательностью крашу личико, чтобы милашке удобней на нем сиделось; привычно разглядываю себя в большом круглом зеркале — пересчитываю созвездия родинок и скупую россыпь веснушек, обвожу пальцами тугие рельефы шрамов. Их у меня чудовищно много, и они мне так сильно нравятся. Самый большой след спит на моем бедре — в десять я купалась с Матильдой в Тринити и зацепила кожу огромным ржавым крюком. Интересно, детектив спросит меня о них?.. Последние штрихи — белое кружевное на самые важные части тела и длинное летнее платье поверх остального. Думаю, мы с детективом будем красиво смотреться вместе: у нее высокие скулы, бледная кожа и брутально-детективный стиль; у меня — белое кружевное под платьем и большой букет красных роз. Улыбаюсь. Целую маленький хлорофитум на полке у двери и прошу пожелать мне удачи… Совсем скоро я уже должна буду выйти из дома, но напоследок мне очень нужно закончить кое-какие дела. Итак, дочь моей первой кошки Матильды зовут Мисси; я смотрю на часы — семь вечера. Склоняюсь над ее розовой миской в углу и сыплю ей купленный четыре дня назад корм, во вторую лью немного воды. Я снимаю громко мяукающую Мисси с дивана и кладу ее рядом с едой, чтобы она поела и заткнула пасть — не люблю это слушать. Когда миски пустеют, я несу кошку в ее туалет — у Мисси тоже режим. Она делает свои вонючие дела в семь утра, час дня и семь вечера, потому что мне так удобно. Скоро заканчиваю с ней и возвращаю пушистый комок на диван. Она довольно урчит и лижет мою руку. — Ох, моя маленькая дурилка… — нежно протягиваю я и чешу ее под мордочкой. — Все-таки отличная была идея сломать тебе лапы, видишь? Теперь ты не портишь мои цветы… и даже облизываешь меня, ну ничего себе! Перестала дуться? Идеальная кисонька. Целую Мисси между ушами, разогреваю готовый ужин и спускаюсь в подвал. Парадокс, что удобрение тоже нуждается в удобрениях, да? Правда, это исключение.

* * *

— Пожалуйста, ну ты же человек!.. Пожалуйста!.. Ее плач слегка раздражает мой слух; я не привыкла такое слушать. Застежка наручников надежно щелкает у изголовья кровати, и тогда я опускаюсь рядом с девочкой-стальные-глаза уже безопасно для себя. Все-таки будет нехорошо, если перед свиданием с мисс милашкой я испорчу макияж или свое любимое платье. Конечно, я обязательно сниму наручники, когда буду уходить, это всего на пару минут! — О, не плачь, мой милый цветок, — отвечаю как можно ласковее, искренне хочу успокоить; обязательно глажу по волосам — обычно мне не хочется быть с ними грубой. Второй рукой я тянусь к пульту на прикроватной тумбочке и вывожу на плазму напротив кровати видео с камеры — хочу, чтобы она поняла, ради чего она тут, раз уж мне приходится объяснять. Ох, не-упоминай-имя-господа-бога-твоего-всуе, впервые за столько лет мне приходится это кому-нибудь объяснять! Необычные ощущения перебивает изображение на экране; сбивает меня с цели. Я будто бы чувствую запах цветов, по которым уже так безумно соскучилась, чувствую нежность на кончиках своих пальцев и, вглядываясь в экран, улавливаю малейшие происки ветра. Яркие цвета, как разляпанные на холсте краски, спокойно колышутся в ожидании. Смотрю на Авиану — глупая девочка не отрывает взгляд от моего детища на экране, но почему-то все равно продолжает рыдать. Слезы ей не идут. Никому из удобрений не идут; обычно они отдают мне свою кровь сразу, в первый же вечер. Они не успевают ничего понять. Я шепчу им красивые слова, целую бесконечное количество раз. Они кажутся мне хрустальными — эти сложные девочки, которые тонут в отчаянии в своих слишком серых, бездушных жизнях. Я собираю губами влагу с ее лица. — Ты видишь? — спрашиваю. — Видишь, какие они красивые? Видишь? Авиана судорожно кивает. — Без тебя они не смогут быть такими красивыми. — Но я же… я же ничего не знаю… — захлёбывается она. — Я не умею ухаживать за цветами… Вы меня с кем-то перепутали, да, точно, перепутали, — отрывисто кивает. Не перепутала. Укоризненно качаю головой. Видите ли, в удобрениях важны только три вещи: их невинность — чтобы не были перепачканы десятками помойных ДНК, как придорожные шлюхи; их юность — кровь должна быть качественной; и внешняя прелесть, но последнее уже больше для меня… Немного жаль, что по двум первым критериям детектив Джет уже пролетела — ей примерно столько же лет, сколько мне, а насчет девственности даже заикаться глупо. — Ну тише, тише, — шепчу я и оставляю невесомый поцелуй на ее шее. Опускаюсь ниже: грудь у Авианы такая, какая должна быть и у Рене. Под легкими, сухими прикосновениями девчушка перестает рыдать слишком громко; я слышу лишь, как она беззвучно давится своими слезами, и мне так хочется ей помочь… Мое самообладание даёт трещину. Пальцы накрывают ее половые губы, колющие мою ладонь лёгкой небритостью, почти незаметной внешне — у нее совсем светлые волосы. Узкие бедра подо мной истерично, разово дёргаются, когда я делаю глубокий вдох рядом с привлекающим меня треугольником. — Отстань от меня. Прекрати. Не надо! Не трогай меня! Не трогай! Меня! Долбанутая извращенка! Сдерживаюсь до последнего. До последнего слова этой невежественной мерзавки. Рывком поднимаюсь вверх и наотмашь бью ее по лицу. В груди все ещё горит вспыхнувший спичкой гнев, и тогда мои пальцы сгребают ее грудь и сжимают так, что, готова поклясться, будь они силиконовыми, тут же лопнули бы. Малолетняя идиотка кричит. Слышу скрип ножа по стеклу. Протяжный визг звучит только в моих ушах, но я не могу избавиться от него до тех пор, пока девчонка не затыкается. Мне приходится заткнуть ее: я не выношу громких звуков. Цепляю пальцами ее нижнюю челюсть с мелкими зубками и тяну вниз до тех пор, пока сопротивление не останавливает меня на грани хруста ее костей. В грустных девичьих глазках начинает выплясывать неподдельно-подкупающий ужас, и мое раздражение быстро стирается — ластиком по белой бумаге. Но я не отпускаю. Хочу, чтобы она меня слушала. — Ты ещё не поняла, мой сладкий цветок, — громкий шепот доходит до людей лучше всего; им приходится напрягать слух, чтобы услышать, и ум, чтобы услышанное переварить. — Твоей жизни больше нет. Она закончилась. Тебя никто не услышит, — очень спокойно говорю я, и тягучий покой разливается по моим венам теплым молоком уже окончательно. Авиана громко дышит и жжет дыханием мои пальцы. Ее слюни непривлекательно стекают по подбородку. — Никто не придет. Все люди служат в жизни для какой-то цели, твоя уже определена… Но, понимаешь, Авиана, если ты будешь лить всякую гадость из своего невинного ротика, я не смогу пустить тебя в свой сад. Понимаешь? И тогда мне можно будет сделать с тобой все, что мне захочется, потому что твоя невинность больше не пригодится. Для начала, — я только подумала о том, что могла бы сделать, и сладкое предвкушение от одних лишь фантазий зашевелилось в чувствительной точке между плотно сведенных ног; я прислоняюсь губами к соленому виску и прикрываю глаза, — я отрежу тебе язык, чтобы я тебя не слышала. Разведу твои ноги. Привяжу за щиколотки к кровати. Представь это, Авиана, давай, представь это. Я принесу сюда розы с самыми длинными стеблями — Кардинал или Королеву Елизавету — и буду вставлять их в твое маленькое нетронутое влагалище по одной, до тех пор, пока в тебе совсем не останется места. Пока ты не зальешь своей грязной кровью всю кровать. Хочешь так, Авиана? Ну, конечно, она тут же завертела головой. Конечно, она не хочет. Никто не хочет. Я мягко вытаскиваю пальцы из ее рта и вытираю слюни о простыню. Фу, дурацкая девка. — А если я… если я буду хорошей?.. — хрипло всхлипывает она, и я довольно улыбаюсь в ответ. Надеюсь, урок воспитания прошел успешно. — Тогда все пойдет по плану, — говорю, — и тебе понравится умирать. Всем удобрениям нравилось. Мне не нужна их боль — мне нужна только кровь. Разве я так много прошу? Отстегиваю наручники и оставляю Авиану думать над своим поведением, пока я буду занята Рене Джет. Лос-анджелесский детектив, надо же! Почему-то этот факт очень смешит. По пути в бар я любуюсь безупречным букетом в своих руках. Хм, ну а что? Людям, которые занимаются чем-то великим, тоже нужна передышка. Я смакую этот вывод на кончике языка все время, пока приближаюсь к своему идеальному свиданию, а через пару часов уже истово трахаю Рене Джет в номере золотого «Феникса». Она засыпает в красных лепестках. Пахнет жарким калифорнийским солнцем. Я, улыбаясь, зову ее исключением.