Предопределение улья

Уэнсдей не хочет пользоваться мобильными телефонами. Эти штуки банальны и втягивают тебя в бессмысленные навязчивые движения. До 80% современных подростков страдают компульсиями, связанными со смартфонами. Открыть, свайпнуть. Проверить сообщения. Новых нет. Или есть. Уэнсдей не собирается присоединяться к большинству. Поэтому ей сообщает Энид: - Юджин искал тебя. У нее новая прическа, отражающая переход на следующую стадию взросления. Возможно, думает Уэнсдей, ей подошли бы растрепанные волосы. Как шерсть дикого зверя. Хотя нет, плохая идея. Никто еще не видел диких зверей с розовым подшерстком. В Неверморе множество изгоев и чудовищ, и некоторые из них страшные, а другие смешные. Некоторые забавные, а другие явились прямиком из кошмаров. Уэнсдей пожимает плечами. Энид повторяет настойчивее: - Юджин сказал, чтобы ты обязательно к нему зашла. Это связано с… он еще какое-то слово использовал. Вроде оборотничества, но не совсем. - Юджин не вервольф, — уточняет Уэнсдей. На тот случай, если токсины, содержащиеся в розовом пигменте, влияют на когнитивные способности. Энид закатывает глаза. Показывает сообщение — «Попроси Уэнс заглянуть». Там еще картинка, изображающая пчелу. Ну конечно, «Жужжащие Невермора», очередной сбор на пасеке. Уэнсдей ведь не собирается идти? Впрочем, рядом с пчелой она замечает еще одну картинку, которую сначала принимает за дурацкую улыбающуюся рожицу. Но это нечто другое. Это нож. Пасека на отшибе, до нее приходится идти по мокрым листьям. Пахнет весной и первыми цветами. У пчел, наверное, сейчас пробуждение ото спячки; все твари ждут весны, чтобы ожить после затяжной зимней недо-смерти. Уэнсдей не очень любит весну, слишком много чириканья птиц, возни кроликов. Шоколадных яиц, в конце концов. Если уж на то пошло, то и пчелы ей не слишком нравятся. Юджину стоило бы выбрать африканских черных убийц. От укуса всего двух начинается отек Квинке. Пять — смертельны, даже если у человека никогда прежде не возникало аллергических реакций. Десять — буквально переваривают мясо и кожу, превращая плоть в липковатый от яда перегной. Юджин держит обычных медуниц, ровным счетом ничего интересного. Тот не встречает ее на пороге пасеки — и это странно. Он выпрыгивал на Уэнсдей, словно щенок, а потом звал внутрь, едва дождавшись, чтобы она надела костюм. Однажды Уэнсдей спросила, можно ли ей черный, и Юджин покачал головой: нет. - Врагами пчел всегда были медведи и иногда куницы. Поэтому черный им напоминает о тех, кто пришел не только забрать немного меда, но и убить. Придется тебе стать немного белее. И улыбнулся. Зубы у него чуть блестели от слюны. Уэнсдей прикинула, стоит ли риск укусов попытки перекрасить костюм пасечника в черное, и потом решила, что это глупо. Медуницы не зажалят тебя до смерти, а чесать распухшие красные пятна — просто мерзко. Сейчас она берет костюм, думая о нем «свой». У «Жужжащих Невермора» много защитных сеток и похожих на безразмерные пижамы одежд. А вот участников клуба — только двое. Один, если точнее. Уэнсдей присоединилась ради расследования. Наверное, сегодня надо сказать Юджину: пора… расстаться, если можно так выразиться. Парень будет расстроен. О, эти эмоции и ненужные переживания. Вокруг них столько суеты. Уэнсдей с легким раздражением выдыхает, застегивая молнию. Тонкая сетка поверх лица расчерчивает мир тонкими сотами. Она толкает дверь «теплицы». Она останавливается на пороге. Несколько секунд думает: может, стоило бы закричать? Энид на ее месте точно бы закричала. Возможно, даже Бьянка. Не в том смысле, как кричат-поют сирены — в самом обычном. Уэнсдей просто замирает на пороге. От черной сетчатой ряби картинка немного расплывается, но не более того. Юджит стоит на коленях спиной к ней. Он обнажен по пояс, вопиющее нарушение всех правил работы с пчелами, мельком отмечает Уэнсдей. Есть много других поводов размышлять «не заорать ли», хотя нет, это недостойно ее, Уэнсдей Аддамс. Смуглая кожа на спине Юджина темнее обычной. Она воспаленная, темная, кое-где лопнула. В старой книге матери Уэнсдей видела похожие гравюры, а потом искала подтверждение в медицинской энциклопедии с современными яркими картинкам. Лепра, думает Уэнсдей. Это похоже на лепру. Проказу. Болезнь короля Балдуина Иерусалимского, то ли дар, то ли кара свыше. Черная корка покрывает всю спину Юджина — от шеи, где топорщится пушок границы роста волос до пояса. Уэнсдей предполагает, что под белыми пасечными брюками у него тоже потрескавшаяся корка, и тоже сочится золотисто-желтое. Гной, похожий на пчелиный мед. Капли тяжелые, янтарно-вязкие. Пчелы садятся на покрытую коркой проказы спину Юджина, и собирают мед, словно с редкого цветка. «Например, с раффлезии». Уэнсдей втягивает запах — скорее медовый, чем гнилостный. Сладко. Кислятина разлагающегося заживо мяса примешивается едва ощутимо. - Юджин, — наконец, произносит Уэнсдей, и это не крик. Это требование. Нечто вроде: изволь объяснить, что случилось. Медуницы покусали тебя и все-таки оказались африканскими убийцами? Ты нашел проклятый артефакт, который заразил тебя библейским недугом? Изволь рассказать, и поживей. - Спасибо, — говорит Юджин, у него глухой, очень взрослый голос. Как у мужчины, а не мальчика. — Ты пришла. - Да, я пришла, а ты… Он выпрямляется слишком резко. Набрякшая черно-коричневая корка лопается. На расстоянии и сквозь защитную сетку она казалась довольно плотной, но когда Юджин двигается, заметно — не толще запекшихся ранок на сбитых коленках. Или заживающих укусах. Всегда так и тянет расковырять. Юджин поворачивается. Уэнсдей снова удается не вскрикнуть. Только плотно сжать губы. Она ожидала увидеть корки спереди — возможно, такие же или хуже. При проказе страдает лицо, и Уэнсдей готовилась к характерной «львиной морде», разделенному надвое выгнившему носу, раздутым губам. «Это не лепра». Спереди грудь и живот Юджина, часть шеи и щека — почему-то только справа, левая нетронута — превратились в пчелиные соты. Отверстия затвердели характерными шестиугольными формами. Пчелы роятся и заползают, вероятно, помещают в запекшееся мясо мед. Это хороший консервант. Гроб Александра Македонского наполнили медом, чтобы сохранить тело нетленным. На аравийских базарах продавались засахаренные трупы, якобы обладающие целебными свойствами. Пчелы ныряют в соты. Просвечивает красное в бордовую гниль. Вытекает золотистое — то ли гной, то ли перемешанный с прополисом мед. Уэнсдей завороженно наблюдает за деловитой работой пчел. Они слетаются на живой улей с мерной уверенностью: так и должно быть. Где-то там, наверняка, матка. Вместо сердца, предполагает Уэнсдей. Усилием воли поднимает взгляд. Глаза у Юджина лихорадочно блестят. - Что это за болезнь? Не обещаю, что сумею тебя вылечить, процесс успел зайти достаточно далеко. Эффективных лекарств от проказы до сих пор не существует, — произносит Уэнсдей, и она надеется, что говорит спокойно. Как обычно. Подумаешь, человек-улей. Она видела худшее — даже у себя дома. - Это не болезнь. Снова этот взрослый чужой голос. Юджин подходит ближе. Уэнсдей понимает: он стал выше, в одночасье вырос на целый фут. Или даже два. - Невермор — школа изгоев, — говорит Юджин. Он улыбается. Сокращает расстояние еще на пару дюймов, только сейчас Уэнсдей понимает, что не видит его рук. Сначала те были спереди, теперь сзади, как будто Юджин прячет нечто. «Эй, я принес тебе подарок»? Уэнсдей ищет взглядом что-нибудь тяжелое. Костюм ее защитит от укусов. Вон там стоит лопата, дотянется. Сгодится. - Иногда — даже для настоящих чудовищ. Перед лицом Уэнсдей мелькает мясницкий крюк. Уэнсдей бьет наугад. Она знает, что успела дотянуться до лопаты, но и только. Удар плохой, просто отвратительный. Ей стоило бы подготовиться, выучить слабые места врага или хотя бы определить их по его состоянию. Она никогда не признается — никому, никому — что била с закрытыми глазами. Зажмуриваются только трусы. Уэнсдей открывает глаза от чавкающего звука, за которым следует характерный скрежет металла о кость. Лопата вошла Юджину чуть ниже локтя в предплечье. Крюк упал на утрамбованную землю. Черная и липкая кровь, волглый аромат сырости, меда и гнили. Крюк был блестящим, а теперь весь грязный. Выдернуть лопату не получается. Она плотно застряла в покрытой сотами плоти Юджина. Пчелы поднялись вверх, все и одновременно — желто-черная жужжащая туча. Юджин теперь выше Уэнсдей: напротив ее лица грудная клетка, тысячи дырок, аккуратный и бесконечный кошмар трипофоба. Кое-где в сотах копошатся мелкие личинки — должно быть, юные еще не развитые пчелы. - Отдай лопату, — только и приходит ей в голову. Она дергает. Не поддается. - Доведи до конца. Так надо. Нужно, чтобы… другой сделал это. Юджин отступает и вытягивает свою полуотрубленную руку. Удар Уэнсдей хорош — половина лучевой кости рассечена вместе с мышцами. Плоть темная, гнилая. Уэнсдей снова думает о засахаренных трупах. - Что это значит? - Я объясню. Доруби до конца. Ей приходится вскрикнуть — от усилия, это можно. Лопата выходит из дыры. - Снова так же? - Нож подошел бы лучше, — замечает Юджин. — Но, по большому счету, это неважно. Имеет значение только страдание. - Не поспоришь. Уэнсдей неудобно. Костюм для пасеки — это одежда для осторожных медленных движений. Юджин, другой, нормальный Юджин, объяснял: пчелы не выносят ничего резкого. Те же медведи били лапой и расколачивали улей. Будь плавной. Будь аккуратной. Как насчет плавного и медленного отрубания гнилой руки лопатой? - Ты мог бы предупредить. Уэнсдей сопит и выдыхает. Лопата выходит с чавкающим звуком. На лезвии немного черной гнили, пара убитых пчел. - Было бы сложно объяснить, — логично возражает Юджин. - Ты и не объяснил. - Как только закончим. Что ж, это звучит как обещание. Второй раз она бьет с широко открытыми глазами. Кости твердые, плохо поддаются, опять скользят. Удар мощный, но срез неровный. Рука виснет на клочке заполненной медом и странной проказой кожи. Уэнсдей протягивает руку и дергает этот ошметок. Это почти удовольствие, примерно как — ну да, — расчесывать болячку. Юджин тяжело дышит, его незараженная кожа покрыта испариной. Он не жалуется. - А теперь вставь туда крюк. - Прекрасно. Уэнсдей вздыхает. - Ты безумней всех убийц и чудовищ, которых я встречала. Хотя, Пагсли, пожалуй бы оценил. И дядюшка тоже. Что будет с крюком на месте твоей руки? - Он станет частью меня. - Ты чертовски логичен, Юджин. Уэнсдей поднимает крюк — тот заботливо заострен с двух сторон. Там, где должен закрепиться внутри плоти, дополнительные зубцы, как на бороне. Уэнсдей начинает медленно вворачивать его в открытую рану. По перчаткам стекает коричнево-золотистая жижа. Над пальцами роятся пчелы. Несколько насекомых пытаются кусаться сквозь сетку, и Уэнсдей ворчит: глупые твари. Вы умрете, если лишитесь жала. Крюк Юджина в его плоти похож на пчелиное жало. - Так лучше, — когда все закончено, он подносит оружие к лицу и здоровой рукой проводит по лезвию, очищая его. Оно сияет бледным серебром. Как луна. — Как я и сказал, иногда в Неверморе учатся просто изгои, а иногда — настоящие чудовища. Юджин отступает на шаг и два. Пчелы садятся в его соты, по лицу стекает мед, похожий на гной и слезы. Густой сладкий запах маскирует трупную гниль. - Я возвращаюсь каждое поколение. Я не худшее чудовище, Уэнсдей, можешь называть меня мстителем. - Мстителем? - В Неверморе умерли невинные. Это условие для того, чтобы я… Он запнулся, подыскивая слово. - Обратился? — предполагает Уэнсдей, подумав про Энид. - Вроде того. Только я не оборотень, у меня билет в один конец. - Что ты теперь будешь делать? — Уэнсдей знает ответ на этот вопрос, она лишь хочет увидеть выражение лица Юджина — или того существа, которым он стал. Возможно, это будет торжество. Или наслаждение, сродни бурному оргазму. Или насмешка. Она ошибается: это смирение и немного — печаль. - Убивать. - Ты сказал, что ты мститель… - Да. Я чудовище, рожденное из боли и смерти. Тот, кто приходит, чтобы отомстить. Но я могу… ошибаться. Юджин приближается к Уэнсдей. Она снова тянется к лопате. Нет, останавливает себя. Такие монстры действуют по своим правилам. Он не станет ее атаковать. - Поэтому я позвал тебя. Стань тем, кто будет вершить месть. Он наклоняется к ее уху, шепча: - Пусть тот, кто заслуживает смерти, встанет перед зеркалом, и… Спустя полчаса Уэнсдей сидит у себя в комнате. Она хочет записать произошедшее. Заправляет лист бумаги в машинку. Потом комкает. Бросает в корзину. Повторяет. Сдается. Нет, лучше не надо. - Встать перед зеркалом и назвать его имя. Пять раз, — проговаривает вслух, и оглядывается. Никого. Хорошо, что Энид не слушала. Уэнсдей не хотелось бы подставить ее. Пожалуй, пока она не подыскала кандидатов на страшную кару. Но она запомнит. Это просто. Пять раз назвать его настоящее имя, стоя перед зеркалом. Имя тоже простое. Липкое, как мед или трупная гниль. «Кэндимэн».