Согретый.

Больничный запах впился в лёгкие и, кажется, останется там навсегда. Всегда во сне будут приходить его глаза, щеки и руки. Улыбка, милая и почти потусторонняя, нереальная. Его запах и тонкие пальцы, всегда горячие, но почему-то ставшие холодными и чужими. Хотя нет. Это всё ещё он. Всё ещё тот милый и родной Хосок, что стал смыслом его жизни. Он шагал по протоптанной дороге к ненавистному зданию, что поглотило Его. Сжимая кулаки и кусая губы, Мин Юнги замедлил шаг, в попытке совладать с тошнотой. Он сжал букет лилий крепче, почти ломая стебли, шмыгнул носом и возобновил путь, всунув свободную руку в казалось бездонный карман куртки. Профессионально, вяло улыбался, проходя мимо групп медсестёр, что уже и не задавали вопросов, так часто и так долго он сюда приходил, что вопросы стали лишними. Лишь липкое сочувствие витало в воздухе, и печальные взгляды метались к парню, что злило его до изнеможения. Юн поджал губы и прочистил горло, проходя мимо парочки подростков, молчаливо сидящих на скамье. Один из них поднял голову и его бледное лицо озарилось яркой, мальчишеской улыбкой. - Господин Мин, рад Вас видеть. Мужчина остановился, неловко крутя в руках букет. Кивнул, натянуто улыбаясь. - Чонгук. Рад тебя видеть. Как самочувствие? Парень изменился в лице, сжав губы. Тонкая рука его спутника опустилась на плечо юноши, сжимая. В ответ тот лишь покачал головой в неоднозначном ответе. - Тэхён. - кратко поздоровался мужчина и получив кивок в ответ, возобновил свой путь. Войдя в палату, почти бесшумно, он застал его говорящим по телефону. Голос был таким же тихим и неровным, но улыбка украшала бледное лицо, на которое падали последние лучи солнца. - Да, мам, я хорошо кушаю. - парень сжал пальцами рукава больничной рубашки и прикрыл глаза приоткрыв губы. - скоро. Доктор Пак говорит, что анализы хорошие. Юнги бесшумно прикрыл дверь и прошёл внутрь, привлекая внимание. Глаза пациента загорелись, а тонкие пальцы сжали телефон крепче. - Юнги! Мама, Юнги пришёл, я позвоню позже. Не дожидаясь ответа, парень кинул телефон на кровать в ноги, расставив руки в разные стороны и улыбка его стала искренней, настоящей, а Юн и сам не заметил, что отвечает точно тем же, идя к больничной койке. - Ох, la mia gioia! - Помнишь, ты предложил поехать в горы? Уютную тишину комнаты нарушил Хосок, уплетая за обе щеки лапшу. Его глаза искрятся детской наивностью, когда впитывают в себя взгляд собеседника. - Помню. Коротко ответил Юн, точно завороженный не сводя взгляда с парня. - Но ты был против,- продолжил он прищурившись. - там холодно и высоко. Хо сморщился приподняв брови. - Это мои слова? Смех старшего ласкал уши, когда Мин откинулся на спинку кресла, заливаясь и закидывая голову. - Да, la mia gioia, это твои слова. - Тогда я забираю их обратно, — проговорил Чон нарочито серьёзно, наконец дожевав и тыкнув палочками в парня. - ты любишь горы, а значит мы поедем туда. Возможно купим домик где-то... где не сильно холодно. Он тускнел. В дни относительно хорошие, встречал Юнги у входа в больницу. В отчасти гнусные и слова бы не проронил, молча лежал на кровати и смотрел в стену, избегая глаз младшего, что тихо плакал рядом. Он написал последнюю песню. Она было не такой, как раньше. Те были идеалом. Те звучали и цепляли. Эта же - из рук вон ужасна. Словно болезнь высосала не только силы на жизнь, но и уничтожила возможность творить. Юнги конечно натянуто улыбался и кивал, читая эту тарабарщину, но оба знали, что и эта часть их жизни уже не станет прежней. Больше Хосок не притронулся к ручке и гитаре. Но и сейчас приобрёл что-то новое, чего раньше не было. Замерзал. Вечно ныл, что холодно, зяб от малейшего сквозняка и молил укутать его в третье одеяло, когда солнце на улице было в самом разгаре и пот безбожно тёк по спине Юнги. Ел много, часто и вкусно. Что вселяло некую надежду в Юна. Пил правда, меньше. Вода не хотела на долго задерживаться в организме парня. Но и это не так важно, а что важно - он замолчал. Молчал, слушая новые истории, молчал, когда новенькая медсестра опять не верно взяла кровь и на руке красовался новый синяк. И на редкое "люблю" Юна, тоже молчал. "Не слишком холодно." Но тогда было холодно. В ночь с первое на второе мая, было очень холодно. И не было ни грамма тепла, когда Юнги мчал в больницу, как на улице, так и в теле Хосока. Он умер в 23:30. И забрал всё тепло в мире. Он ушёл без боли, во сне, а боль его впитал Юнги. Впитал так отчаянно, что тепло затерялось где-то там. Теперь он ощущает его лишь на тёплой плитке местного кладбища. Там, где он уложил его, там, где вечно холодное сердце будет из последних сил греть его через этот гребаный камень, который ласкают музыкальные пальцы парня. А сколько планов. Сколько целей и сколько любви он вкладывал в истории этому куску памятника. Сколько криков, брани, а после и слёзных извинений было выплеснуто здесь? Это всё явно стоило того не много, что он оставил юному музыканту. И этот музыкант напишет не одну песню, а в момент, когда страна будет подпевать, он поймёт, что последняя " тарабарщина " Хосока была не так уж и плоха.