future hearts

      август.       в этот чëртов август — даже несмотря на то, что он и не был августом — больше всего на свете он хотел с кем-то поговорить. вообще плевать, с кем. совсем не важно, о чем, не имеет значения, как долго — как же ему не хватало хоть чьего-то голоса.       в последние… сколько лет? все голоса долетали до него словно через бесконечный слой стен, размытые, глухие, как мëртвые — он и сам чувствовал себя мëртвым. каждый день и каждую ночь, не видя разницы между днëм и ночью, он слушал только несвязные отрывки фраз — будто случайно выброшенные кем-то на другом конце планеты звуки.       он старался считать эти дни. первое время. для этого приходилось следить за часами, минутами и даже секундами, ведь ничего другого вокруг не существовало — и на девятом месяце он случайно сбился со счëта. сбился бесповоротно и окончательно — возвращаться к нему было бессмысленно. с тех пор он только примерно представлял, какая часть года идëт: раз в безвременное «долго» до него доносилось что-то похожее на «teineilagem», что означало период поздней весны и раннего лета, а теперь, судя по всему, наступило «kantakahiella» — август–сентябрь. наступило не так давно — значит, август.       если бы он был дома — в том месте, что ещё при первой жизни привык считать домом — он бы наверняка снова собрал друзей, чтобы вместе уехать в тот-самый-домик-в-горах, встречать золотые августовские рассветы и во всë горло орать «ВЭЭЭЙК ААП, САААНШАЙН». с тех пор, как они сделали это в последний раз, прошло так много вечностей — интересно, что осталось от этих друзей сейчас. рири-ричард наверняка сидит в духах, тесси точно пьëт чай в своей новой жизни; что с остальными?       думают ли они о нëм, если вдруг болтаются в таком же нигде?       он не видел их так давно. ничего давно не видел — не видел даже себя, потому что то, что когда-то было им, сейчас рассеяно во множество отдельных частиц с одной на всех памятью. он везде, он всюду — но святые герлобайны, как же он далеко.       та самая память и бессчëтные секунды — вот и всë, что у него есть: за их пределами кончается та грань вселенной, из которой он уже не может выйти. в которой нет ни рассветов, ни гор, ни мятного чая, ни тëплых объятий, ни любимой гитары, ни заученной наизусть песни, ни светящегося пледа, ни привычного рюкзака, в который можно было убрать гирлянду, ни пиццы, ни тех звуков, на которые он мог бы ответить.       он ведь в каждой из своих жизней любил разговаривать. любил людей. таких разных, пусть таких маленьких и проблемных, просто любил всей душой за то, что они окружали его; не напрасно, как оказалось — с ними правда было проще. ради людей и стоило жить — а здесь он больше не жил.       хотелось их слушать, трогать, касаться их рук своей рукой, хоть у него и не было руки, хотелось видеть их улыбки и улыбаться им несмотря на то, что улыбаться нечем — хотелось знать, что они рядом. что они ещё есть. он думал, что узнал одиночество ещё в свои четырнадцать — ошибался.       теперь одиночество — это он сам. путь назад безвозвратно утерян, а время, что он провёл здесь, куда длиннее всего его прошлого — значит, можно скачать, что он и вовсе никогда не существовал. от сердца, которое обещало стать будущим, остались лишь растворëнные в пространстве шрамы — и теперь он может смотреть только назад, потому что впереди пусто. забавно: текст этой песни он тоже помнит наизусть. повторяет про себя — зачем? глупо надеяться спеть еë кому-то — что в августе, что в феврале.       — эй?       прозвучало неправильно чëтко. во имя мусорной империи — так чëтко, как когда-то для него звучал человеческий голос! он, правда, больше не может ответить — у него голоса уже нет. для того, чтобы издавать звуки, похожие на речь, нужно хоть чем-то напоминать человека. разве он способен на это теперь?       — тут есть кто-нибудь?       нет. абсолютно никого — если не считать несуществующих. чтобы существовать, он должен собрать хоть часть себя, хоть прозрачного призрака - но это и впрямь слишком сложно.       — тут же не пусто… я знаю! — почти крик — слабый, но отчаянный.       возможно, он в этом пространстве занимает и правда больше места, чем пустота. возможно, он чересчур громко думает. думает о том, как прекрасны голоса — этому никак нельзя позволить исчезнуть; но ведь исчезнет, если останется тут; точно так же уйдëт в ничто. господи!       — ты здесь, да? правда?       наверное, он здесь.       — ты что вообще?       он, кажется, снова ошибся. считал, что бессмысленно берëг все старые, пыльные воспоминания и зря хранил в своëм разуме тексты ненужных песен — кто же знал, что за ними пряталась надежда? всë здесь — он: он складывает из себя же бесконечные стены, он слушает мысли и он эти мысли творит; всë то, что он помнит и будет помнить, все те жизни — его, как его вся эта вселенная — и он, во имя мусорной империи, ещё проживëт еë.       ещё всего одно усилие. куда труднее рождения, смерти, создания вселенной — но оно, вроде, того стоит?       — асфальт, — он улыбается. — можешь звать меня асфальтом.