Палитра наших чувств

Страшно. Сама не знала, почему дрожала и тряслась, как котёнок, выброшенный на улицу в сильный дождь. Ведь стоило мне только окинуть взглядом ровный контур алых губ, мягкие волосы и длинную серьгу в ухе, как тело тут же бросало в дрожь ещё сильнее. Почему он был таким идеальным? Почему мне становилось плохо от одного его присутствия? Когда я успела перейти грань дозволенного и влюбиться в своего учителя? Я знала, что весь тот испытываемый спектр эмоций к Ким Тэхёну был аморальным. Не должна была засматриваться в его чёрные глаза и на длинные пальцы, которые с мастерством орудовали кистью, нанося точные оранжевые мазки на холст. Прекрасен. Сам того не замечая, закусил нижнюю губу, увлечённо рисуя закат, а я тем временем чуть не выронила палитру из рук, потому что внутри что-то жалобно заскулило, а низ живота приятно стянуло в тугой узел. Тело бросило в жар, и я стала отчётливо слышать глухие удары собственного сердца. Он знал, по крайней мере, чувствовал, что за ним наблюдали, поэтому, повернув голову в мою сторону, адресовал молчаливый взгляд, требовавший объяснений, почему я прекратила рисовать. Сконфуженно опустив глаза, стала водить кистью по холсту, абсолютно не контролируя своих движений. Просто делала их, чтобы создался вид, будто я всего лишь на секунду оторвалась от занятия. «Ким Тэхён», — пела моя душа, а я, предприняв никчёмные попытки угомонить её песню, стала яростно смешивать цвета. Но внезапно чьи-то тёплые руки перехватили мои, заставив прекратить суматошные движения и оторвать взгляд от палитры. Учитель, держа мои запястья в своих ладонях, смотрел на меня, отрицательно качая головой, мол, зачем я так делала. Кровь прилила к щекам, и, поспешив отстраниться, чтобы больше не ощущать пьянящего запаха корицы, я сделала шаг назад. Заметив мой сконфуженный вид, учитель Ким вернулся к своему мольберту, продолжив наносить уверенные мазки. Его образ и до сих пор остаётся для меня каким-то волшебным, едва ли не божественным. Ким Тэхён, окутавший себя аурой молчания, окончательно осел в моём сердце, пленив своей таинственностью все мысли семнадцатилетней школьницы. Тогда мне вдруг стало интересно: имея успех в любимом деле, обладая красотой, которую не в силах описать чернила, вновь обретя свою любовь, был ли он счастлив на самом деле. Не понарошку. Была его улыбка настоящей или он, подобно многим в этом мире, носил её, чтобы казаться удовлетворённым жизнью? — Вы счастливы? — совсем тихо, с хрипом сорвалось с моих губ. Право же, не знаю, с чего это вдруг меня потянуло на душевные разговоры. Но именно в тот момент я поняла, что должна признаться ему во всём. Должна признаться в том, что слышу его мысли у себя в голове. Я внезапно вдруг осознала, что простым поцелуем не отделалась бы от всего того, что стало преследовать меня с приездом в это место, от всего, что связывало меня с Тэхёном. Только тогда до разума дошло, что вся эта чертовщина лишь маленькое звено в том, что, на самом деле, происходило в сердце. Господин Ким удивлённо посмотрел на меня. Так, словно не расслышал заданного вопроса. И я его повторила. — Вы... счастливы? — уже громче спросила я, чувствуя, как страх покинул моё тело, а на его место пришла небывалая уверенность в том, что я собиралась сделать. Господин Ким как-то неуверенно кивнул, после чего я чётко услышала: «Наверное». — Вы не уверены в своём счастье, — начала свое наступление. — Что вам мешает быть уверенным в нём? Заметив в чёрных глазах ярко выраженные огоньки раздражения, я решила сбавить пыл, неожиданно, даже для самой себя, заговорив: — А я вот действительно несчастна. Не смотрела на него, но всем телом почувствовала вопросительный взгляд учителя, продолжив: — Вся жизнь меня преследует одиночество и презрение окружающих. Но если бы не эти две вещи, то никогда бы не оказалась здесь, никогда бы... — запнулась, ещё раз убедившись в том, что действительно хотела сказать это: — не встретила вас. Я осмелилась поднять глаза, которые снова непроизвольно уткнулись в песчаную твердь. Увидела. Увидела, как его зрачки заметно потемнели, став чернее бездны Тартар*. Видимо, начал понимать, что наша беседа приняла слишком интимный оборот. Поэтому и взял в руки дощечку, нацарапав мелом на ней следующее: «Мы пришли сюда делом заниматься, а не бессмысленные разговоры вести». Я же, настойчиво проигнорировав тэхёновское послание, словно и вовсе его не читала, снова заговорила: — Ким Тэхён, — тогда впервые позволила себе назвать его по имени. Знаю, выглядела я не то, что глупо, а, скорее даже, грубо. Просто всей душой хотелось дать ему понять, что этот разговор был очень важен для меня, — я слышу твой голос. Чёрная пара глаз тут же в упор уставилась на меня так, будто я была сумасшедшей и несла какую-то чушь. «О чём она толкует? Что говорит?», — тут же раздалось в моей голове. — Я не сумасшедшая, — вновь заговорила, — я правда слышу ваши мысли. — Убила всё в себе, стёрла границы и вышла за рамки дозволенного. — Каждый день я слышу ваш голос, когда вы просыпаетесь по утрам, когда недовольно бурчите и ненавидите будильник, когда читаете какой-то американский детектив или рисуете. Слёзы почему-то навернулись на глаза. Что я делала? Ведь видела же, как он презрительно стал смотреть на меня. Видела, как поспешно покидал кисти в портфель, а после корявыми буквами написал: «Знаешь, Хон Ми, я был лучшего мнения о тебе. Думаешь, раз я немой, то и слепой впридачу тоже? Думаешь, я не видел, как ты смотрела на меня и пыталась с первой минуты нашего знакомства привлечь внимание. Но то, о чём ты говоришь сейчас, — это полная нелепица. Такого в жизни не бывает. Думаю, нам стоит прекратить эти занятия». Он отвергал меня. Тогда я в очередной раз убедилась в правоте слов: «Не выставляй душу напоказ — засмеют». — Я вам не вру! — воскликнула я, принявшись нагонять учителя быстрыми шагами. — Это судьба. Я нужна вам... Он резко развернулся, выронив из рук рюкзак, и, до боли вцепившись в мои плечи, пару раз встряхнул, словно хотел помочь мне опомниться. Но ведь... я и так была не сумасшедшей. «Глупая девчонка. Пытается одурачить меня». — Я не глупая. И одурачить вас не пытаюсь, — тут же подхватила я, заметив его вмиг округлившиеся глаза. — Я всего лишь говорю правду, — шёпотом добавила. Жесткая хватка ослабла, он схватил лямку рюкзака и, развернувшись, стал удаляться, оставив меня одну на берегу бесконечного океана. *** Холод из распахнутого настежь окна пронизывал моё тело, но я даже не попыталась накрыться одеялом, которое лежало рядом, стоило только руку протянуть. Просто пустым взглядом уткнулась в серый потолок и молча рассматривала этот безрадостный цвет, в уме считая до десяти. Один. Душа ныла, не умолкая, вызывая дрожь во всём теле и отзываясь покалываниями в кончиках пальцев на ногах. Отверг меня просто потому, что посчитал ненормальной, которая помешалась на любви. А я ведь была искренней. Говорила от всего сердца. Хотела, чтобы он мне верил. Два. Мне было плохо не только душевно, но и физически. Желудок скрутился в трубочку, а тошнота всё ближе подбиралась в горлу, в котором я чувствовала слизь. Такую мерзкую и гадкую, образовавшуюся словно от слов, сказанных ему. Три. Я слышала тиканье настенных часов. Они ровно отмеряли минуты моих страданий. Четыре. Последняя надежда быть понятой рухнула, когда я в своей голове услышала его голос, прошептавший «Чон Сохи». Сердце оборвалось, а дыхание остановилось. Пять. «Да, Сохи, ещё чуть-чуть, ещё... Ах!..», — мерзко. Хотелось плакать, но не могла. Время замерло, а я вместе с ним, вот так беспомощно лёжа на кровати и убивая себя собственными мыслями. Шесть. А потом его голос стих. Даже тиканье часов, казалось, стихло. И я в сердце с этой жгучей болью, с этой никчёмной тоской не смогла представить ничего лучше, чем оказаться в его тёплых объятиях. На Её месте. Семь. Стали слипаться глаза. Больше была не в силах держать веки открытыми. Просто устала сопротивляться приятному наваждению. Восемь. Меня окутал сладкий дрём. Девять. Тэхён. Десять. И снова мысли о нём. «Чёрт, как же больно!», — слишком громко и слишком внезапно раздалось в моей голове, заставив тут же выбраться из полусонного состояния и быстро подняться с кровати. «Мать же твою, как болит!» Это был он. Наверное, я действительно ещё не до конца очнулась, раз тут же стремглав бросилась к двери, а мгновение спустя уже бежала по коридору. Глупо. Опрометчиво. Низко. Но у него что-то болело, а я знала, что только мне было под силу лишить Тэхёна боли. Не стала стучаться, а просто так ворвалась в чужую комнату, с беспокойством отыскав глазами её хозяина. Тэхён стоял возле гладильной доски, со скривившимся лицом прислонив руку к губам. Я заметила включённый утюг, тут же сообразив, что причинило ему боль. Всё вокруг замерло. Только я и он. Он вопросительно, а я виновато смотрели друг другу в глаза. — Я услышала, что у вас что-то болит... — глупо начала оправдываться, только в тот момент поняв, насколько нелепо выглядела, неловко переминаясь с ноги на ногу на пороге его комнаты. Вторжение в личное пространство, хождение по пансиону после отбоя — совершенно не думала о последствиях. Просто в тот момент он испытывал боль, а я должна была быть рядом. Вот и всё. — Где аптечка? — поняв, что учитель не выставит меня за дверь, немного уверенней спросила я. «Если ты меня и впрямь слышишь, то знай, я могу всё сделать сам», — от этих слов на моём лице заиграла слабая улыбка. — Сами вы всегда сможете, но я бы хотела отплатить за вашу доброту... когда вы обработали мои раны. В мыслях Тэхёна промелькнул тот вечер, когда я в полупьяном бреду плелась за ним... — Я обещаю, что уйду. Просто позвольте мне сделать это. Неразборчивый кивок, а затем слова: «Смотри, ты обещала». Учитель махнул головой в сторону письменного стола, в мыслях добавив: «Аптечка там». Я сделала несколько шагов и, оказавшись возле указанного места, открыла коробку. Спустя несколько минут копошения в ней мне, наконец, удалось найти нужную мазь. Развернувшись, я наткнулась на внимательный взгляд учителя, который всё это время наблюдал за мной. Встретившись глазами, он тут же поспешил опустить их. Смешной. Лучше бы свои мысли научился контролировать и не забывал, что я всё слышала. Опустившись на кровать рядом, нерешительно потянулась пальцами к его ладони, повернув её к себе повреждённой стороной. Казалось, мы будто сговорились не дышать, а потом снова встретились глазами, и я ещё раз взглядом спросила разрешения приступить, почти сразу же получив утвердительный кивок в ответ. Надавив на тюбик, почувствовав прохладную мазь на пальце, который уже через мгновение прислонила к горячей коже Тэхёна. Он недовольно скривился, а я лёгкими движениями стала втирать средство. Слышала его тяжёлое дыхание. Близко. Совсем рядом. Только он и я. Сидели на одной кровати. Уже давно закончила процедуру, но не могла встать. Он обездвижил моё тело своими тёмными глазами. Чёртов доминант. Безжалостный кукловод. Рядом с ним я чувствовала себя игрушкой, которая разве что и умела подчиняться властным движениям пальцев хозяина, который дёргал свою послушную куклу за ниточки. Засмотрелись. Нельзя было так долго смотреть друг другу в глаза. Потому что нам обоим начало сносить крышу. Учитель протянул руку к моей щеке, позволив ощутить тепло его пальцев, а я... А я просто замерла с чуть приоткрытыми губами, боясь, что если пошевелюсь, то он исчезнет. Чужое обжигающее дыхание. Приторный запах корицы. И он. Тот, кто окончательно свёл меня с ума. Заставил без слов подчиниться своему обаянию. Заставил дрожать от одной лишь мысли о нём. Тэхён. Десяток миллиметров. Нас разделял всего десяток ничтожных миллиметров. Я уже вдыхала его. Вбирала по крупицам в свои лёгкие, запоминала это будоражащее кровь чувство, чтобы потом с трепетом вспоминать его. «Уже поздно. Тебе нужно идти», — внезапно сказал он и тут же отстранился, оставив на моих губах сладкое послевкусие своего дыхания. Я не сразу пришла в себя. Лишь спустя несколько мгновений мне удалось сделать это, и я покорно поднялась с кровати, с раздражением ощутив неудовлетворённое желание испробовать вкус тэхёновских губ, а после скрылась за дверью. Очутившись в коридоре, я опёрлась о холодную стену, температура которой хоть немного охладила меня, и закрыла глаза, воспроизведя в памяти очертания желанных губ. — И что же ты делала в столь поздний час в комнате учителя? — насмешливо раздалось из-за угла. Я узнала этот голос. Узнала бы его из тысячи. Такой мерзкий, презрительный, ненавистный. Это была Она.