Пристарелае калдунство

За людей они нас никогда не считали, так что мы с девчонками решили стать эльфами. Запрыгнули в повозку и через восемь дней оказались возле заставы. Каменные статуи героям древности, расколотые на части, валялись тут и там, среди кустов гуляли дикие гуси. Я вскинула копьё, готовясь ударить гуся, и тут рука в перчатке из кожи пепельного гавра легла мне на плечо. — Здесь не охотятся, — сказала эльфийка. Она поднесла указательный палец к губам: — Тсс! Сильные руки обхватили меня, и я вдруг ощутила заботу, странное чувство, доселе мне незнакомое. Словно опускаешься в безмерный белый свет, цветок лотоса, распахнутый зрачок, звучит искристый детский смех, давно забытый за ненадобностью, и ты снова дома, падаешь в объятья, на мягкий диван, после долгой погони, после рабских трудов — и во имя чего? Я выронила копьё, и гуси, дикие гуси, которые были бы так хороши в запечённом виде, улетели всей семьёй жить в Казахстан. — Немного отважных эльфов, умеющих пустить стрелу, — вот всё, что нужно. Неужели я прошу слишком много? Она разделась в своей комнате, и мы легли на шкурах у огня. Ветер завывал в трубе. Она, комендант заставы, хотела знать, сколько нас ещё тут шастает в кустах. Ей нужно было составить протокол, выписать штраф, наконец заняться поркой, что на местном диалекте звучало «дандылабар жымайгуйды». В поэтическом экстазе она раскидала свои рыжие кудри по полу, так что нам понадобилась целая неделя и сорок жестяных вёдер, чтобы собрать их все обратно… — Мы с подружками прибыли с важной целью, — сказала я, и выпустила изо рта клуб дыма. — Эта цель — оторваться по полной! Где бы надыбать запретной магии и пристарелага калдунства… Должно быть, трава, которой мы набили наши трубочки, начинала действовать, я забывала слова, язык мой немел. Губы её коснулись моих губ, жаркие и сухие, она вдохнула мне свой дым, и я ощутила, как лечу сквозь ткань времени в потоке ласкового света, на мне старые рваные джинсы, это мой первый панк-концерт, я на сцене с гитарой и, конечно, забыла слова… Вместо слов у нас были выделения. Мы, высшие формы светового панк-рока, забыв слова, научились общаться при помощи выделений. Мы исторгали целые симфонии ароматов только для того, чтобы купить в ларьке возле остановки пачку сигарет. Наши секреты набухли в карманах брюк от жажды любви. И семечки подсолнуха сыпались из наших переполненных карманов, пока мы ехали в троллейбусе, пристроившись без билета под носом у самого кондуктора, на Автозаводскую, где была платная стоянка, и на той платной стоянке работала девушка. С поцелуем она вдохнула дух панк-рока в моё слабеющее тело, и понеслось… Из старой отцовской гитары в гараже я собрала свой первый передатчик межгалактических сигналов. Мне понравилось возиться в гараже… запах изоленты и воображение... всё, что нужно. Проблема заключалась в том, чтобы настроить передатчик на нужную частоту. — Как узнать частоту? — спросила я подругу. Скурив сигарету до самого фильтра, она будто очнулась: — Какую частоту? — Частоту межгалактического панк-рока. Я хочу сделать пару важных объявлений о своей группе. — У тебя есть группа? — Нет ещё. Я это только что решила. Вдруг поняла, чем хочу заняться в жизни. Прикинь, а? Она молчала. Мы молчали, стоя на платной стоянке на Автозаводской. Начинался дождь, конец июня, капли падали в серую пыль на земле. Драный кот крался мимо осыпающейся кирпичной стены и вдруг побежал, припадая на заднюю ногу, достойный заботы и внимания не меньше, чем любой другой драный безымянный кот, о ком не сложат баллад в хвастливой и дерзкой манере панк-рока… С подругой мы решили сочинить песню про кота. — Этот кот борется с угнетением. — На кольцах Сатурна. — В элитном гольф-клубе, где у него чисто базовый абонемент. — В ожидании любви… Сам кот в это время опасливо выглядывал из дыры в стене. Такие дыры, иначе — отдушины, ведут в подвал, где у котов бывают тайные королевства, полные ловушек лабиринты, где они пьют вино и занимаются сексом в ожидании любви... — Передай привет такой-то матери, — сказал Мистар Кот и шмыгнул в дыру. Через минуту он был уже в лабиринте, миновал проход с поршнем, который непременно его раздавил бы, не будь Мистар Кот таким пролазой. Кот уже готовился пригубить красное полусухое, когда на плечо ему опустилась чья-то лапа. — Вас ждут. Идёмте. Очень толстый дымчатого окраса кот сидел в кабинете за столом. Рубашка на нём едва сходилась на пузе, за линзами круглых очков его глаза казались непомерно большими. Говоря, он задыхался, и каждое слово давалось ему с великим трудом. — Мистар Кот… Ваши вылазки на поверхность… Несут угрозу… Агенты докладывают… о ваших связях с людьми… — Я всего лишь драный кот, сударь, и не мне судить. Но всё же, будь я шпионом, шпионом людей, ужели бы я довольствовался базовым абонементом? Толстый кот нажал лапой кнопку. В стене открылась скрытая панель, и в кабинет вошла кошка, одетая в узкую синюю блузку. Она поставила на стол поднос с двумя кружками кофе и вышла. — М-м, — сказал Мистар Кот, — вижу ваши сомнения, Освальд. По старой дружбе, если можно так сказать, я готов открыть вам кое-что о людях. — Я слушаю, — Освальд сделал знак, предлагая гостю сесть на стульчик. — Да, люди достаточно развиты, чтобы придумать квантовую физику и сухой корм, но всё-таки они не настолько сообразительны там, где полагают свои представления очевидными… Кот Освальд потянулся к кружке, и Мистар Кот вслед за ним. — О нашем великом могуществе им ни за что не узнать, ибо оно лежит много дальше возможностей их слабого разума! Мистар Кот и кот Освальд одновременно смахнули кружки на пол, и те с дребезгом разбились. И такой промеж котов поднялся ор, что повествование само собой вынуждено было отступить на прежние позиции. Песню про кота мы с подругой так и не сочинили. Но мне удалось записать ключевые идеи в блокнот, чтоб позже с ними поработать. Я попрощалась с подругой, села в троллейбус и вновь, чтоб не платить, прикинулась шваброй. Обман мой, впрочем, быстро вскрылся. Тайная троллейбусная полиция не только устроила знатную лингвистическую экспертизу с привлечением сторонних экспертов, чтоб выяснить значение слова «швабра», но и, учинив натуральную слежку за мной, подтвердила моё полное несоответствие этому термину… — Плати или выметайся! — кричала женщина-кондуктор. Мои густые панковские выделения ни в чём её не убедили, и она, чтоб вовсе их не замечать, заткнула свой нос. Преступная алчность совсем свела с ума эту несчастную женщину, рабыню предрассудка. Она выкрикивала угрозы и страшно бранилась, будто речь шла о жизни и смерти, а не о каких-то двадцати рублях. Так что мне пришлось, чтоб не гневить более сей источник сквернословия, покинуть троллейбус с высоко поднятой головой, как уходит победитель, как уходит не до конца понятый герой.