История повторяется

Всякому терпению приходит конец, а слепая вера оборачивается внезапным прозрением. Культ почти трещит по швам — череда неудачных решений оборачивает верных последователей в не менее верных врагов, которых нельзя умаслить подарками. Невилл слишком обижен, а Элридж слишком разозлён, и в конце концов они покидают штаб вместе, не обещая вернуться, но что-то такое звенит напряжением в воздухе, и визит старых знакомых обещает быть убийственно неприятным. Это всё не кажется важным и значимым, пока не пропадает несколько занятных вещиц из личных запасов главы культа — Невилл знает, что так не может продолжаться долго, но он, чёрт возьми, готов открыть любые двери, которые только возможно, и охотно это делает. Во всяком обществе, тайном и не очень, рано или поздно наступает момент если не раскола, то допущения мысли, что нынешний глава — не единственный, кто достоин славы и признания. Все они — обычные люди, во всяком случае сейчас. Элридж первым решает бросить вызов, стремясь не только к силе, но и к некоей извращённой справедливости, объясняя своё решение чужими неуёмным аппетитом, враждебностью к человечеству как таковому и стремительным ростом чужой силы. Невилл, стоя за его спиной, кивает с самым скорбным видом, но в его взгляде решимости не меньше. Многие истории повторяются не раз и не два, и порой лучше нового плана не хорошо забытый старый, а очень даже известный тем, кто готов учиться у историй. Не все книги способны подарить воистину разрушающие знания, да и это всего лишь книги, но вот мудрость в них — ключ к успеху. В ключах, будучи последователем стука, Невилл разбирался даже слишком хорошо, умея подбирать оные к любым дверям, иногда даже к человеческим ранам. Уговорить его действовать, однако, выходит не сразу, но Элридж в отличие от главы культа знает, где надавить, когда приласкать и какими словами, хоть и не всегда лестными, приободрить. Невилл не может устоять против своих обид и чужой элегантности, а потому берётся за ключи и отмычки, но это — только начало. Невилл много говорит о своих снах, и ему являются не только тропы Мансуса, но и просто странные видения про Мать Муравьёв, что есть Мать Спасения. Он говорит о них даже слишком открыто по утру, взъерошенный и несколько тоскливый, всякий раз возвращающийся мыслями в культ, что помимо обширных знаний подарил ему незабываемые обиды и парочку шрамов, отпечатанных на коже жестоким уроком опыта. Всё ещё больно порой, но острые поцелуи позволяют ненадолго забыть об этом. В конце концов последователь грани знает не только массу способов причинения боли, но и парочку пригодных для того, чтобы её облегчить, хотя бы на душе. Элридж продуман и достаточно изобретателен, когда дело касается оружия и способов его применения. Ножами можно не только резать мясо или людей, а пули нужны не только для убийств и привлечения внимания громким звуком выстрела. В конце концов с некоторыми замками, над которыми слишком долго придётся трудиться при помощи отмычек, можно разобраться при помощи грубой физический силы. Древесина поддаётся ничуть не хуже плоти, если правильно подобрать инструмент, и Элридж почти готов признать, что у ран и дверей действительно много общего, как всегда говорил Невилл. Эти самые раны, что есть двери, позволяют забраться намного глубже в историю, в каком-то смысле даже уподобиться тем самым смертоносным червям, что всегда рвутся под кожу. Иногда, чтобы что-то разрушить, не обязательно действовать слишком хитро, и саботаж — всё ещё отличное оружие для предателей. Блеск глаз ничуть не менее опасен, чем блеск заточенного лезвия. На одежде Элриджа при этом ни пятнышка, ни единого, но порой следы крови можно увидеть на некогда до блеска отполированных ботинках. Элегантность и чистота не всегда уживаются с откровенно грязной работой. Невилл берёт паузу, задумчиво крутя в руке небольшой, но крайне острый нож, от одного взгляда на который можно порезаться. Он не сомневается в том, что это должно сработать, но его что-то гложет. Может, тот факт, что не приходилось ещё направлять оружие на тех, кого он считает близкими, пускай даже из благих намерений. Говорят, ими выстлана дорога в ад, но на самом деле — в Никуда. Или, если всё получится, прямиком в историю, а оттуда — в Славу. Элридж нетерпеливо фыркает и закатывает глаза, сидя в кресле. Невилл на его коленях с ножом в руке навевает какие угодно мысли, но только не о том, что тот и правда решится сделать нечто подобное. — Сомневаешься? Тогда давай я сам, — огрызается, нервничает. Желание всё контролировать иногда распирает на части вместе с доверием к близкому, и эго трещит, будто уподобляясь Разделённому Волку. — Ты соглашаешься, я предлагаю, — качает головой Невилл. — Нужно моей рукой. Эта самая рука не дрожит, занося нож над шрамом на лице. Лезвие идёт плавно, почти безболезненно, будто адепт стука и правда знает, что нужно делать. Шрам вскрывается, обнажая плоть, кровь и боль в нём застывшие. Кровь медленно стекает по лицу, переходит на шею и впитывается в воротничок рубашки. Нож направляется следом серией неглубоких надрезов, достаточных для того, чтобы оставить следы, которые позже станут почти не заметны. Невилл держит руку так, что кровь течёт по лезвию, по рукояти ножа, затекает ему в рукав. Он останавливается лишь когда держать оружие становится совсем скользко, и риск сделать что-то не то достигает пика. Его взгляд всегда немного виноватый, но сейчас в нём — только нечитаемая пустота, когда он проводит второй ещё чистой рукой, размазывая кровь только сильнее. Элридж всё это время внимательно следил за его действиями взглядом, насколько позволяло положение, и откровенно любовался процессом чужой работы. Настоящие убийцы не орудуют ножом с такими добротой и любовью, будто не создают всё новые раны, а заботливо перевязывают старые. Прикосновения пальцев, в отличие от лезвия, отдаются болью куда ощутимее, и Элридж непроизвольно закрывает глаза и шипит. В комнате пахнет кровью и будущими свершениями, а поцелуй в не задетую лезвием щёку жжётся ничуть не слабее тех, что обрушиваются на раны. Невилл говорит, что они заживут настолько, насколько вообще могут, буквально за пару дней, но боль и возможности останутся с ним до самой смерти. Врываться в новый штаб нет никакой необходимости — Невилл делает всё, чтобы туда можно было просто войти, и остаётся в дверях безмолвным наблюдателем, рискуя попасть под раздачу, если глава культа вооружён чем-то большим, чем просто холодное оружие. Сами они подготовились к этой встрече намного лучше — Элридж подобрал момент, когда почти никого из последователей не будет, и чуть ранее убрал тех, кто мог бы встать на их пути — может, это было жестоко и мягко говоря неэтично по отношению к бывшим соратникам, но эти моральные вопросы никогда не занимали голову адепта грани. Шрамы, как ни странно, действительно хорошее оружие, а не только украшение для настоящих мужчин. Нож и пистолет помогают, но не играют решающую роль в их сражении — незаметная сила, что всегда теперь с ним, безмолвно застывшая следами на коже, оборачивается бронёй. В конце концов старый церковный алтарь обагряется кровью бывшего главы культа, который проделает теперь свой путь через Мансус разве что в роли безмолвного мертвеца. Улыбка Элриджа острее ножа, и глаза его блестят ничуть не хуже заточенной грани. Он хватает всё это время стоящего поодаль Невилла за руку, заставляя погрузить ту в одну из ран на чужом теле — мужчина морщится, но не пытается вырваться из чужой хватки. Если раны действительно двери, то нужен тот, кто может их открывать, пускай даже утопая при этом в чужой крови. Её, как кажется Элриджу, действительно слишком много, и лужа у их ног разливается целой рекой. Конечно, это не кровь Святого Януария, но есть в ней что-то такое же странное. Невилл хмурится, но ищет что-то внутри до щелчка рёбер, и только потом вынимает из раны руку в насквозь промокшей и наполовину алой перчатке, что способна не только впитывать знания, но и отдавать их. Они оба смотрят внутрь, в развороченную плоть, и каждый видит в этой ране что-то своё: для Элриджа это доказательство его победы, а для Невилла символ только предстоящего им пути, что внезапно расстелился красной кровавой дорожкой. Они пройдут его вместе, протягивая друг другу иногда руку, порой — оружие. Кто-то следует чужому пути, а кто-то сам становится путём. Самые болезненные и ценные шрамы, способные защитить от чужого гнева, оставляют только близкие люди. Кровь, дарующая жизнь, может преобразить чужую, утопив всё былое. Если быть к другим глухим и слепым в правильном ключе, то можно обнаружить источник несокрушимой силы. Раны есть двери, но иногда они — исцеление от яда. Великие свершения пропитаны чей-то заботой об их успехе, а доверие не всегда возвращается ножом в спину. Истории повторяются вновь и вновь, меняются только масштабы и роли. Вот кто-то другой даёт своё согласие на раны, рука доверенного лица заносит нож и оставляет шрамы, что станут предвестниками победы и рек крови, из которых родится нечто новое. Элридж сжимает рукоять ножа и то же самое делает стоящий с ним рядом Невилл. В конце концов как ключами можно наносить раны, так и ножом — открывать двери, чем они и планируют заняться теперь. Может, Дом и не место для влюблённых, но и вдвоём туда можно пробраться, если знать, как. Взаимопомощь двигает мир ничуть не хуже совражества.