Кальвадос

Министерские работники расступались перед Гермионой Грейнджер с таким почтением, словно та была монаршей особой, не меньше. Министр Магии лучилась улыбкой — немного скованной, впрочем. Грейнджер никогда не рвалась быть в центре внимания, теперь это было очевидно для Пэнси, но в школе она этого не замечала, да и чего скрывать — замечать не хотела. Сегодня же ей вдруг бросился в глаза торопливый шаг Министра, будто у той болели ноги от туфель, и она спешила уйти от бдящей толпы только за тем, чтобы туфли эти снять. И, пожалуй, стянуть прилипшую к лицу неубедительную улыбочку тоже. Взгляд Грейнджер не задерживался ни на ком из служащих Министерства и каждые несколько секунд обращался к решетке лифта, к которому она так торопилась. За Министром едва поспевал, путаясь в полах парадной мантии, ее секретарь. Пэнси сто лет не бывала в Министерстве, и вообще старалась в последние годы не слишком часто появляться в людных местах. Ее пугала толпа, этот страх жил с ней давно, и она привыкла, честно, но взгляды, которые повсюду сопровождали бывшую слизеринку, с каждым годом, казалось, становились все ядовитей. Со временем всеобщая ненависть к детям Пожирателей смерти поутихнет — так они надеялись, но Пэнси совершала одну ошибку за другой, и в результате ей приходилось платить двойную цену. Сначала были громкие суды, и она отказалась свидетельствовать против родителей; мракоборцам едва удалось провести ее через разгневанную толпу, что ожидала за дверями суда, и трансгрессировать с ней домой, где Пэнси отбывала домашний арест. Потом, когда недовольные добрались до ее дома, а также до дома Драко и Тео, и Блейза, и многих других сокурсников, штурмуя последние оставшиеся у них безопасные уголки, Пэнси напустила на разъяренную толпу целую стаю огромных наколдованных воронов из своего окна, за что ей в течение полугода было запрещено использовать магию, а ко всему прочему, газеты наградили ее целой серией уничижительных статей, посвященных инциденту. Люди считали, что она не раскаивается. Что ж, они были правы. Пэнси злилась, злилась так сильно, что днями не могла есть, и глупая домашняя эльфиха все кудахтала о том, что «юная госпожа заморит себя голодом». Новым ударом стала очередная скандальная биография — какая-то выскочка из Пуффендуя одного с Пэнси года выпустила свою книгу, в которой упомянула, что во время Битвы за Хогвартс Пэнси требовала сдать Гарри Поттера Тому-Кого-Нельзя-Называть. Ее сад вновь заполонили совы с письмами и угрозами в них. Впервые с конца войны Пэнси ощутила что-то кроме гнева по прошествии примерно двух лет. (Первый был суматошным, наполненным судебными разбирательствами, журналистами в кустах у ее дома, ужасом и ночными кошмарами о том, как десятки рук душат Пэнси в темноте. Во второй Пэнси старалась взять себя в руки и поправить положение — вытащить родителей из тюрьмы. Но чьи бы пороги она не обивала, ей удалось добиться только досрочного свидания с матерью и изменить кое-что в текстах семейных документов, чтобы их дом не забрали за долги). — Все будет хорошо, доченька. Мы с папой справимся, я тебе обещаю, — сказала ей мать на прощание. Она не дожила до своего освобождения четыре месяца — суд отказал им в условно-досрочном даже по состоянию здоровья. Азкабан свел ее мать с ума, и Пэнси ненавидела весь мир. На следующий вечер после похорон она пришла к Драко. Наверное, это было глупо — ведь они никогда не дружили. Детская игра в отношения на последних курсах была лишь забавным подражанием, притворством. Какими же взрослыми они себя тогда ощущали… но Пэнси с теплом вспоминала о старых временах, когда война еще не разгорелась в полную силу, хотя и знала, что Драко никогда не был в нее влюблен, а ей самой нравился только потому, что был самым красивым парнем на их курсе. И все же она помнила, что Драко как-то подал ей платок, когда она поскользнулась на одной из лестниц в подземельях и плакала из-за сломанного каблука и разбитой коленки, помнила, что на шестом курсе Драко часто приходил в гостиную поздно вечером, бледный и изможденный, падал в кресло перед камином, где в соседнем, съежившись, сидела Пэнси, держа в дрожащих руках письмо от матери, в котором та жаловалась на усилившиеся боли в голове. Они часами сидели вдвоем перед угасающим камином и не говорили друг другу ни слова, но Пэнси становилось спокойнее от того, что она не одна. Когда в камине оставались только тлеющие угли, Драко поднимался с кресла и бросал ей осипшим голосом: — Не сиди до утра, воздух скоро остынет, — и уходил в спальню мальчиков, а Пэнси послушно шла в свою. Драко открыл ей дверь сам, провел в гостиную. Дом, в котором он теперь жил, был до странного уютным. Бесконечные зеленые поля на много миль вокруг, небольшой сад, белые стены, пестрые ковры. В гостиной горели свечи, оттуда — полная неожиданность — белым облаком выплыла Астория Гринграсс. Пэнси почти не знала эту тихоню, которая была младше их на пару курсов, но в тот момент почему-то вспомнила, как, проходя мимо по коридору школы, пару раз нарочно толкнула девочку в плечо — веселья ради. Пэнси стало неловко — она не ожидала таких кардинальных изменений в личной жизни Драко, и потому попыталась было поспешно откланяться, но Астория вдруг порывисто обняла ее и что-то пролепетала про свои сожаления. А потом оставила их вдвоем, затерявшись где-то в полумраке дома. Всю ночь они то говорили, то подолгу молчали, сидя в креслах у камина, — почти как раньше, только теперь картину дополняла пара стаканов и бутылка огневиски на столе. За окнами шелестела трава, стрекотали кузнечики. — …Я тогда понял, что они выиграют, что они добьются своего. Грейнджер лежала у моих ног, вся в крови, а тетя Бэлла — Мерлин, я не помню, когда еще она бывала такой напуганной — все резала и резала ее этим кинжалом. Их схватили, Поттер был прямо в нашем подвале, никаких шансов спастись, но Грейнджер не отвечала ни на один вопрос, только рыдала и кричала от боли. Мне иногда кажется, я никогда не забуду, как она кричит, — пламя отражалось в серых глазах Драко, как в зеркале. — Тогда я впервые понял, что у этих неугомонных гриффиндорцев, кажется, есть, за что умереть. Тогда я по-настоящему поверил, что они могут победить. — Ты желал их победы? Серьезно? — Ты не видела того, что он с нами делал. Я желал победы Поттера с той ночи, когда умер Дамблдор. Мне было так страшно, что я думал, если Поттера убьют… если у него не получится… я сам себя убью, потому что ни одного дня, ни одного часа не смогу вынести больше. Я был во всем виноват. Я хотел отрезать себе руку, чтобы избавиться от метки. Так мне было страшно. — А как же твоя мать? Она же… — Не знаю, Пэнси. Я ни о чем не думал, если честно. Я просто был в ужасе. Теперь знаю, что не смог бы бросить их, маму и отца, но тогда… В ту ночь Пэнси впервые почувствовала это. Что-то, чему только спустя многие месяцы смогла дать название — понимание. Она поняла, за что стояли насмерть все эти люди, окружившие Гарри Поттера в Большом Зале в ночь Битвы. Все эти люди любили его, любили Гарри Поттера. Как миссис Малфой любила Драко и потому предала Того-Кого-Нельзя-Называть. Как ее, Пэнси, мама ни разу не пожаловалась на свое здоровье с момента заключения — потому что желала дочери жить свободной от памяти ошибок ее семьи. Мама никогда не говорила Пэнси этих слов, «Я люблю тебя», это было совсем не в ее характере, но это было правдой. Когда Пэнси пришла на могилу матери снова, на сердце у нее полегчало. — Они реформируют систему, мам. Я тебе обещаю. Я этого добьюсь. Пэнси нашла, куда направить свой гнев. На Грейнджер была темно-синяя мантия с длинными широкими рукавами, тяжелая дорогая ткань была расшита золотой вязью, сплетающейся в причудливый узор. Волосы она все так же носила, собирая их высоко на затылке, но слишком короткие кудрявые лохмы больше не торчали в разные стороны, а элегантно, почти мило, обрамляли лицо. Пэнси едва не фыркнула — вот и наступили те времена, когда она, Пэнси Паркинсон, могла бы посчитать Гермиону Грейнджер милой. Да, время штука жестокая. Рядом с Министром семенил секретарь, на ходу что-то увлеченно рассказывая, Грейнджер с вежливой улыбкой кивала и ему тоже. Пэнси стало любопытно, слушает ли она вообще своего подчиненного, очень уж у нее был отсутствующий взгляд. В этот момент кто-то наступил ей на ногу, и Пэнси зашипела от боли, готовая напуститься на неуклюжего кретина, пусть спереди его и притесняла толпа. — И-извините, — промямлил волшебник, оборачиваясь к ней, но когда понял, кому он наступил на ногу, его пухлое, в общем-то незлое лицо в мгновение ока изменилось. И Пэнси поняла, что упустила шанс напасть первой. — А ты что тут забыла? — выплюнул он. Пэнси ухмыльнулась, хотя сердце забилось часто-часто. Со всех сторон ее теснила толпа. Она наклонилась к волшебнику, который оказался на добрую голову ниже ее, и, сощурившись, произнесла, как могла, ядовито: — Планирую покушение на убийство нашего Министра, что же еще. Волшебник захлебнулся возмущением, его дряблые щеки смешно пошли волнами, как упавшее со стола желе. Пэнси с трудом сдержалась от того, чтобы расхохотаться. — Да как ты… — но он не договорил. Под затерянным где-то в вышине сводчатым потолком зала разнесся мелодичный перезвон, будто десятки фарфоровых колокольчиков тронул легкий ветерок, перезвон нарастал, спускался все ниже, к собравшимся внизу волшебникам, резонировал среди мраморных стен, пел, словно живой. Постепенно толпа затихла, прислушиваясь, и перезвон прекратился, оборвавшись на высокой ноте. Пэнси воспользовалась моментом и отошла подальше, почти прижавшись спиной к стене. Она видела, что толстый волшебник искал ее, крутя головой по сторонам, но Пэнси накинула капюшон, надежно укрывший ее лицо. Когда наступила тишина, на балкон, куда обратились взгляды всех собравшихся, вышла Грейнджер. Пэнси знала, что эта средневековая форма общения «правителя с подданными» страшно раздражала Грейнджер, но против некоторых вещей не попрешь, и теперь Пэнси с удовольствием наблюдала, как хмурится Министр, готовясь толкать речь. — Я приветствую всех вас и благодарю за то, что пришли… Пэнси подняла голову. Что-то было не так в голосе Министра. Пэнси сощурилась, пытаясь разглядеть лицо Грейнджер. — …Завтра, как все мы помним, — тем временем продолжала та, — наступит день, в который из года в год мы вспоминаем павших героев, тех, кто сражался за нашу свободу и отдал жизнь за свои убеждения. Десять лет со дня Битвы за Хогвартс… Типичное вступление. Грейнджер проговаривала нужные слова почти безэмоционально. Пэнси было прекрасно известно, как сами участники Битвы относятся к подобным церемониям. Почти все свидетели той страшной ночи едва могли выносить эти высокопарные фразы, которые произносились перед журналистами, на массовых мероприятиях, на таких выступлениях, как сегодняшнее. Почти все они скорее предпочли бы забыть причину своих хронических ночных кошмаров. Также Пэнси не понаслышке знала, как Грейнджер готовила себя к каждой годовщине Битвы, ходила вся нервная за неделю до; как ее, Поттера и других вытаскивали на свет, и те толкали осточертевшие речи о благородстве ушедших героев на ежегодном мероприятии в честь Победы; как пустовала страница «02 May» в рабочем ежедневнике Грейнджер (Пэнси случайно подсмотрела); как они собирались где-то с Поттером и Уизли и пили в тишине до утра (Грейнджер как-то сама разболтала об этом Пэнси). Голос Грейнджер звучал неуверенно, то опадал, то крепчал снова. Она явно с трудом сохраняла самообладание. Пэнси оглянулась — волшебники вокруг нее тоже начали переглядываться. — Сегодня я собиралась выступить с объявлением о решении Суда Визенгамота… особенном решении. После череды долгих и непростых обсуждений было принято решение… В толпе стало значительно тише. Волшебники замерли, будто ожидании грозы. Все взоры были обращены на Министра. Пэнси сжала руки в кулаки. Вот оно. Столько лет труда, и она почти достигла своей цели… но что-то было не так. Пэнси почувствовала, как холодная капелька пота стекает по ее виску. — …решение о реформировании некоторых разделов волшебного уголовного законодательства, а также частичной амнистии определенной группы заключенных тюрьмы Азкабан, в том числе бывших последователей темного волшебника Лорда Волан-де-морта. Толпа зашумела. Сердце Пэнси колотилось о ребра, как сумасшедшее. Вновь зазвучали фарфоровые колокольчики, призывая волшебников к тишине. — Однако сегодня я обращаюсь к вам с новостью. Вы могли бы узнать обо всем из утренних газет, но мною лично — и Кабинет министров со мной согласился — было решено известить вас сегодня… сейчас, — Грейнджер вдруг поникла плечами и сцепила руки в замок. Совсем не подходящая для ситуации поза. — Вчерашней ночью из тюрьмы Азкабан был совершен побег. Все четверо сбежавших — бывшие Пожиратели Смерти. По информации, которой на данный момент располагает Министерство, побег был совершен под руководством Корбана Яксли — одиннадцать лет назад именно он фактически являлся главой марионеточного правительства Министерства Магии, установившегося после государственного переворота в июле 1997 года. Министерство уже прилагает все силы для поимки сбежавших преступников, — Грейнджер смотрела на волшебников сверху вниз, и Пэнси вдруг показалось, что она видит не самого молодого Министра Магии в истории Волшебной Англии, не героиню войны, а измученную худую девочку посреди Большого Зала, укрывающую за спиной своего друга. У девочки надломлены линии бровей и серое лицо. — Я обращаюсь к вам, не как Министр Магии, — будто читая ее мысли, продолжала Грейнджер странно слабым голосом, — не как должностное лицо, а как человек, который вышел однажды из самого сердца войны, — она втянула носом воздух. — До поимки сбежавших преступников по всей стране вводится комендантский час. Я прошу вас позаботиться о своих семьях и соблюсти все установленные Министерством правила. Я знаю, как важен для всех вас завтрашний день, когда мы чтим память о наших близких, которых мы потеряли, но все назначенные на завтра мероприятия будут отменены, в том числе возложение цветов к Мемориалу Жертв Второй магической войны. Частичная амнистия заключенных тюрьмы Азкабан отложена на неопределенный срок. Спасибо за внимание. Грейнджер опустила глаза и сделала шаг назад, растворяясь в тени. Внизу поднялся шум, крики, возмущенные возгласы, даже чей-то плач — все смешалось в единый белый шум. Пэнси, чувствуя, как в груди разгорается гнев, опустила глаза на свои сжатые кулаки. С трудом она раскрыла пальцы, на внутренней стороне ладоней алело по четыре полукружия, следы ногтей, — она порвала кожу до крови. Пэнси сделала несколько шагов назад, врезалась спиной в стену, гвалт вокруг нарастал. Ей стало тяжело дышать. Она развернулась на каблуках и поспешила в сторону ближайшего из коридоров, уводившего куда-то вглубь Министерства, как один из тысяч сосудов огромного организма. Пэнси низко опустила голову, натянув капюшон на самые глаза, но кто-то все равно окликнул ее: — Эй, постой-ка! — она почувствовала, как чья-то рука схватила ее повыше локтя. Тысячи рук душат ее в темноте. Сердце сжалось от ужаса. Пэнси с силой вырвалась и побежала к спасительной пустоте коридора. Кто-то шел за ней следом, она слышала шаги. Побежала, а ноги подкашивались. — Стой! Шаги за спиной были совсем близко. Пэнси нащупала в рукаве палочку, потянула, страшась выронить. Жалящее заклинание выстрелило с отдачей, будто она стреляла из арбалета. Позади раздался сдавленный вскрик. Пэнси не стала оглядываться — крутанулась на каблуке, и ее затянуло в удушающую тьму.

***

Пэнси врезалась животом в край стола, воздух тут же выбило из груди, и она едва не осела на пол от боли. Левая нога подвернулась, каблук поехал в сторону, треснул и сломался. Пэнси вцепилась в стол, пытаясь отдышаться. Перед глазами маячили чьи-то рабочие бумаги. Пэнси медленно подняла глаза. Стоя у окна, уже без парадной синей мантии, Грейнджер застыла на месте, так и не вытащив до конца палочку из специального чехла на предплечье. Выражение испуга на ее лице медленно сменялось удивлением, потом беспокойством и… о, неужели, виной. — Пэнси… — выдохнула она. — Твоя политика полной открытости — чушь собачья, Грейнджер, — выцедила Пэнси сквозь зубы, едва переведя дух. — Ты была там, — Грейнджер не спрашивала. — Была. И все слышала. И поняла, что ты — просто чертова слабачка. Такая же, как все они, — Пэнси не кричала, хотя ей очень хотелось. Наоборот, она проговаривала слова медленно, вкладывая в каждое столько яда, сколько было возможно. Она упала в кресло, скидывая капюшон и стягивая с уставших ног туфли — все равно испорчены безнадежно. Подвернутую лодыжку неприятно жгло. Тонкие брови Грейнджер вновь встали жалобным домиком. — Пэнси, послушай… — Ты мне просто солгала, Грейнджер. Ты… ты просто воспользовалась моментом. Я так и думала, так и думала. В последний момент что-то должно было пойти не так, — Пэнси злилась. Она злилась так сильно, что ей было почти смешно. Она едва сдерживала подкатывавшие к горлу смешки, словно позывы рвоты. — Столько лет… Ты просто лгунья, Грейнджер. Какая же я была дура, что доверилась тебе, — она повысила голос. — Да ты и не хотела никогда… — Замолчи, Пэнси, — Грейнджер перебила ее. Тихо и зло. — Что? — Пэнси все-таки не сдержала один, крошечный, гадкий смешок. — Я сказала, замолчи, — Грейнджер сжала челюсть, совсем как ее дружок Уизли, когда злился. Он всегда злился, когда видел Пэнси, так что она хорошо знала всю эту нелепую мимику. — Почему это я должна молчать? — в тон Грейнджер спросила Пэнси. Тихо, почти терпеливо. — Мы договаривались с тобой, Грейнджер, мы договаривались, — Пэнси встала, делая шаг к столу. Грейнджер отзеркалила это движение и подошла ближе к столу с другой стороны. — Ты обещала мне! Напомнить тебе, что именно ты обещала мне?!.. — Пэнси сорвалась на крик. Она не знала, какое заклинание хотела бросить. Не знала даже, как палочка вдруг оказалась в ее пальцах. Алая пелена гнева застлала собой весь мир. Впереди мелькнула темная черточка — Грейнджер тоже достала свою палочку. Что-то прогремело, горячий порыв ветра обдал лицо, сверкнула вспышка. Два заклинания столкнулись, взорвались, по кабинету разлетелись осколки. Брызнуло красное. Пэнси задохнулась, увидев капли. Она ранила Грейнджер?! Палочка вдруг вырвалась из ее пальцев, Пэнси рванулась вперед, снова врезаясь в край стола. Ладони ударились о прохладную гладкую поверхность. — Тихо, Паркинсон! Не ори! Пэнси моргнула. Она тяжело дышала, перед глазами все плыло. Ее горящие ладони накрыли чужие, ледяные, немного влажные. — Посмотри на меня. Успокойся, Пэнси. Иначе я применю силу. Успокойся. Пэнси подняла глаза. Грейнджер была прямо перед ее лицом, белая как труп. Ее руки тяжело давили на ладони Пэнси, прижимая к столу. — Ты сядешь и выслушаешь меня, не перебивая, ты поняла? — с этим не допускающим возражений тоном действительно нельзя было поспорить. Таким мракоборцы добывали информацию на допросах, таким пользовалась Грейнджер, когда не была настроена на долгие прелюдии к серьезному разговору. По загривку Пэнси пронеслась волна мурашек. Она сглотнула вязкую слюну и медленно кивнула. — Хорошо. Сядь, — Грейнджер отпустила ее и отошла к шкафчику у стены. За стеклом стоял хрустальный пузырь с темной жидкостью. Грейнджер вытащила из воздуха стакан, налила бренди и поставила на стол перед Пэнси. — Я не хочу. — Пей. Пэнси взяла стакан дрожащей рукой и одним глотком осушила его. Алкоголь прокатился по горлу, почти не обжигая. Грейнджер тем временем обошла стол, присела перед креслом Пэнси и сказала: — Покажи щеку. — Что? Грейнджер вскинула бровь. — Осколок заклинания прошел по касательной, задел тебя. Пэнси коснулась пальцами правой щеки, на них осталось красное. Она оторопело подняла глаза на Грейнджер. — Я подумала, что это я тебя задела. — Я в порядке. — Извини… Лицо Грейнджер смягчилось. — Иди сюда. Я знаю, что ты этого не хотела, — затем она мягко потянула Пэнси за подбородок, подставляя свету ее пораненную щеку. — Какое заклинание ты использовала? — Не знаю… Я не думала. Я даже не помню, как выхватила палочку. Грейнджер, прости… — Эй, тихо. Я же сказала, все нормально, — она мягко коснулась щеки Пэнси кончиком волшебной палочки, и та почувствовала, как с неприятным шелестом ранка закрылась. — Спасибо… — Не за что. Грейнджер не стала садиться в свое кресло по ту сторону стола, а уселась в то, что стояло напротив Пэнси, для посетителей. Наверное, так ей казалось, что разговор выйдет более доверительным. Пэнси едва не фыркнула. Несколько минут Грейнджер молча сверлила взглядом ковер между креслами. Пэнси даже захотелось поводить стопой туда-сюда, чтобы проверить будет ли Грейнджер следить за движением ноги, как кошка за бликом света на стене, или нет. Но Пэнси сдержалась, хотя и чувствовала, что силы к ней возвращаются. Бесить Грейнджер почему-то не хотелось. — Ну? — Пэнси продержалась почти шесть минут. — Язык проглотила? Грейнджер подняла на нее глаза. Серьезные, очень озабоченные. — Ты слышала все объявление? — От начала до конца. — Тогда ты понимаешь, чем нам грозит этот побег. Понимаешь, как отреагировали бы люди, если бы вместе с этими новостями узнали бы про амнистию? — Как отреагировали бы люди… А ты, и правда, становишься настоящим политиком Грейнджер. — Мы не можем допустить общественных беспорядков, пока группа беглых преступников гуляет на свободе. — Поэтому ты решила выдать все, как есть, и посеять панику? — Я не знаю, что напишет Пророк, Паркинсон. Я не контролирую Пророк, — она чеканила каждое слово. — Мне не нужен скандал. — Паркинсон… — Что? — Ты давно меня так не зовешь, — Пэнси ухмыльнулась. Противно. Гаденько так. Как она умела. Грейнджер только устало прикрыла глаза. — Я решила, что оповестить людей без громких заголовков будет разумнее, чем разбираться завтра с недовольной толпой, штурмующей Министерство. К тому же завтра все собирались к Мемориалу. Мы боимся теракта. — Теракта? — Да, Пэнси, черти тебя дери, Паркинсон, теракта! — Грейнджер вцепилась в подлокотники кресла и подалась вперед. Пэнси отшатнулась. Лицо Грейнджер было каким-то полубезумным… или нет — оно было испуганным. Пэнси сощурилась. — Сколько их сбежало, Грейнджер?.. Кто? — Всего четверо. Все — главари. Яксли, Родольфус Лестрейндж, Нотт и… — Грейнджер запнулась. — Кто? — Грейнджер молчала, и Пэнси потянула ее за рукав. — Твой отец. Пэнси выпустила рукав. Отсела поглубже в кресло. Во рту резко пересохло. — Мы найдем их, найдем всех. Тогда можно будет говорить о законах и остальном. Сейчас я не могу допустить, чтобы кто-то погиб. Пожалуйста, Пэнси, поверь мне, — она действительно умоляла. — Но ты убьешь их. — Что? — Сбежавшие. Для них ведь не будет никакой пощады, так? — Пэнси давила из себя по слову. Все тело будто онемело. — Ты убьешь их. Если не ты, так люди. Люди всегда хотят крови. — Пэнси, я… — она покачала головой, — я не могу ничего обещать. Если что-то случится, скорее всего, будет применена высшая мера наказания, но… — Что «но»? — Дело в том… дело в том, что… — Мерлин, Грейнджер, ты можешь не тянуть кота за яйца?! — Пэнси снова сорвалась на крик. Грейнджер отчаянно кусала губы. — Уже кое-что случилось. — То есть? — Теодор Нотт пропал. Ты знаешь, в течение десяти лет отслеживались все передвижения детей Пожирателей смерти и вообще всех, кто… был лоялен к… — Да, я в курсе, Грейнджер, за мной вообще-то так же следят, или ты забыла. — Прости. Так вот, завтра этот срок должен был выйти, но Нотт пропал вчера ночью, сразу… — После побега, — закончила за Грейнджер Пэнси. — Да. Либо он причастен, либо в опасности. Мы прилагаем все усилия… — Не разговаривай со мной министерской лексикой, ради всего святого. — Извини. Они немного помолчали. Затем Пэнси вдруг вспомнила, как взволнованно Грейнджер уронила ее имя, когда она только вывалилась в кабинет после трансгрессии. — Ты считаешь, мне угрожает опасность? Грейнджер вздрогнула, будто очнувшись от каких-то своих тяжелых мыслей. — Да. Рано утром во все дома, где проживают получившие помилование, были отправлены отряды мракоборцев, но тебя уже не было дома… Это было правдой. Пэнси не могла спать всю ночь, ожидая, когда уже можно будет отправиться в Министерство. Она слишком долго ждала этого дня. Паркинсон-Холл она покинула с первыми лучами солнца. — Я боялась, что мы не успеем перехватить тебя. Нотт и Паркинсон — только у них есть дети, логично, что именно ты — вторая, кто мог быть похищен. — Понятно. Они вновь погрузились в тишину. Затем Пэнси встала, подобрала свои туфли, отряхнула с мантии несуществующие пылинки. — Тогда я пойду. — Я сообщу, как только будут новости. — О, не стоит. Я узнаю из газет. Хватит с народа этой близости к власть имущим. — Пэнси… — окликнула ее Грейнджер уже двери. — Что? — Мне жаль. Пэнси вздохнула. — Знаешь, когда я пришла к тебе три года назад с этим проектом, я не была уверена, что меня хотя бы впустят на порог твоего кабинета, но знала, что если кто меня и послушает, то только ты. Я слишком долго искала хоть кого-то, кто прислушался бы, но всем было плевать, а потом ты стала Министром Магии. Я помнила, что ты не дура, Грейнджер. Но мы все равно были бывшими слизеринкой и гриффиндоркой, предательницей и Героиней… А потом ты сама открыла мне дверь. Ты выслушала меня, ты согласилась, что узники Азкабана содержатся в нечеловеческих условиях, и давно пришло время что-то менять. Я поверила тебе. А вышло вот так. Пэнси взялась за ручку двери. Губы у нее предательски дрожали. — Пэнси, — снова позвала Грейнджер. Та обернулась. — Я не думаю, что смогу обеспечить твоему отцу смягчение приговора. Этот побег… и если что-то произойдет… с Теодором Ноттом или… в общем, я боюсь, что его ждет поцелуй, — Грейнджер выглядела так, словно была готова расплакаться. Пэнси кивнула и открыла дверь кабинета. За ней оказался запыхавшийся Уизли. — О, вот ты где. Я провожу тебя до дома, там уже ждет приставленный к тебе отряд. — Надо же. Личная охрана Министра Магии сопровождает меня домой. Как мило, — Пэнси попыталась улыбнуться, но Уизли вздрогнул, и она бросила свои потуги. Когда они оставили замершую в дверном проеме Грейнджер позади и уже шли по длинному коридору к выходу, Пэнси заметила на щеке Уизли красное пятно — след от жалящего заклинания.

***

Голова была тяжелой, как старый чугунный котел, когда Пэнси очнулась. Вокруг было совершенно тихо — или ей в уши напихали ваты, потому что казалось, она находится в вакууме. Однако этому противоречило то, что под щекой у нее было что-то шершавое. Ковер. Синий. Как в ее гостиной. Пэнси снова прикрыла глаза, вспоминая. У ворот Уизли передал ее своему подчиненному и с хлопком трансгрессировал. Мракоборец провел ее до крыльца, открыл перед ней дверь. Зачем? Этот жест напомнил ей о чем-то. Внутри ее не встретила привычная тишина пустых анфилад. Где-то в глубине особняка слышались голоса. У входа ее уже ждали. Тео, такой же красивый, каким был в школе, будто ни на день не повзрослевший. На скуле синяк, губа рассечена. — Только не кричи, Пэнси, — не справляясь с голосом, попросил он. Она резко обернулась. Перед закрытой — запертой — дверью стоял ее отец в форме мракоборца, следы маскировки еще стекали с его лица, словно грим. — Здравствуй, принцесса, — улыбнулся он. Пэнси закричала. Улыбка сползла с лица отца так же, как остатки магии. Он замахнулся, и Пэнси накрыла темнота. — Ну, что, принцесса? Пришла в себя? Ее перевернули на спину, и Пэнси поняла, что ее руки связаны — в поясницу больно уперлись собственные сжатые кулаки. Отец смотрел на нее почти с такой же нежностью, как в детстве. Но только почти. Он явно был недоволен тем, что она испугалась и закричала. — Ты не рада меня видеть? Пэнси молчала. Отец склонил голову к плечу. Он выглядел страшно. Исхудавший, с глубокими морщинами. Причесанные волосы и чистая мантия — очевидно, он заглянул в свой старый гардероб — не спасали. В глазах отца Пэнси разглядела кое-что новое. Безумие. Зеркала в ее кошмарах показывали ей эти глаза. — Не рада?! — Пэнси дернулась, когда кончик ее собственной палочки уперся ей в горло. — Я не ожидала, папа. Извини меня. Я рада тебя видеть. — Чудесно. Отец поднял ее и бросил в кресло. Пэнси огляделась. Она, действительно, была в гостиной своего дома. В кресле напротив сидел Тео и смотрел в пол, не поднимая на нее глаз. — Тео, — тихо позвала она. Язык плохо слушался. Тео бросил на нее быстрый взгляд исподлобья. — Тео, нас на… Тео замотал головой, призывая Пэнси молчать. — Тео… — но тот снова отчаянно замотал головой. — Дело в том, принцесса, — отец снова появился в ее поле зрения, — что мы тут вчера, представь себе, сбежали из Азкабана… можно сказать, с голой задницей, — отец хихикнул, совершенно неуместно, жутко. Пэнси снова всмотрелась в его лицо. Раньше он никогда не позволял себе подобные низкие выражения. — И нам нужна помощь кое с чем. Вот мы и подумали, к кому же нам обратиться, как не к нашим любимым детям? Отец замолчал, как будто ожидая ее реакции. Пэнси неуверенно кивнула. — Но как оказалось, — у него снова вырвался смешок, — наши дети совсем нам не рады. Теодор, например, не захотел нам помогать. Ему повезло, что его дочурка и жена сейчас на континенте, а то Родольфус вот мог и не сдержаться. А так досталось только самому Теодору. Ну, это ничего. Он всегда был настоящий рыцарь, — улыбка отца была до боли знакомой и до ужаса чужой одновременно. — А ты, принцесса? Ты тоже не рада нам? Ты нам не поможешь? — отец присел перед ней на корточки — как Грейнджер совсем недавно. На глаза Пэнси навернулись слезы. — Помогу с чем, папа? — спросила она. — Тут скоро намечается праздник, как мы поняли. Мы хотели бы на него прийти. — Папа! — взмолилась Пэнси, чувствуя, что вот-вот расплачется. — И еще нам нужно кое-что из старой лаборатории Ноттов… Тут резко распахнулась дверь, ударившись о стену. Пэнси не смогла подавить испуганного вскрика. Тео дернулся так сильно, будто его ударили. — Как у вас дела, Паркинсон? — в комнату вошли Яксли и Лейстрейндж. Пэнси узнала и на них старые отцовские мантии. Дорогая, чистая ткань дико контрастировала с их постаревшими за десять лет лицами, больше напоминающими жуткие театральные маски. — Как раз посвящаю мою Пэнси в курс дела. — Папа… — тихо позвала Пэнси. — Да, принцесса? — Папа, послушай меня, пожалуйста. Это все… это вам не нужно. Не нужно больше смертей. Вам… вам могут смягчить условия, если вы сдадитесь… — Вот как… — тихо пробормотал отец. Его скрипучий голос прозвучал, как рокот далекого грома. — Сдадимся… — Д-да, папа, выслушай меня. Гермиона Грейнджер, она… она Министр Магии. Она как раз… — Да-а, — протянул вдруг Яксли. — Теодор рассказал нам. Подруга Гарри Поттера, грязнокровка, — теперь Министр Магии. Вот, к чему мы пришли. Пэнси повернулась к отцу, в груди нарастали глухие рыдания. — Папа, я ее знаю. Пожалуйста, папа… — Знаешь ее? — отец не дал Пэнси договорить. Он вновь склонил к плечу голову, пристально вглядываясь ей в глаза. — Знаешь… — повторил он. — Да, я… — А я знаю, принцесса, что дети не умеют лгать своим родителям. В черных глазах отца Пэнси вдруг увидела, что он понял что-то, о чем не подозревала она сама. Сердце сбилось с ритма. Пэнси показалось, она сейчас потеряет сознание. Мир вдруг крутанулся, и она сильно ударилась головой об пол. Это отец стащил ее с кресла и бросил обратно на ковер. — Яксли! — позвал он. Послышались шаги. Яксли подошел к ней, присел рядом, вглядываясь в лицо. Пэнси задыхалась, по лицу, наконец, потекли слезы. Вдруг Яксли перекинул ногу через ее тело, придавив к полу. Пэнси начало трясти, будто в приступе. — Нет, пожалуйста, — прошептала она. — Стойте! — где-то далеко-далеко вскочил на ноги Тео. Послышался глухой удар. Что-то тяжелое упало на пол рядом с ней. — Тео, — слабо позвала Пэнси. — Не дергайся, — Яксли грубо схватил ее за подбородок и повернул к себе. Палочка — очевидно, палочка Тео — оказалась прямо перед ее лицом. — Покажи мне, — отец присел рядом с Пэнси, и Яксли, коротко на него зыркнув, прижал два пальца к его лбу. Затем он прищурил белесые глаза и произнес: — Легилименс! — Нет! — Пэнси сорвалась на визг. Десятки рук потянулись в темноте к ее горлу. В фамильном склепе только она и старая домовиха. Белые лилии устлали надгробный камень ее матери почти целиком. — Спасибо, мисс Паркинсон, за ваше предложение. Оно будет передано… — Черта с два. Я знаю, как это работает. Никто и не откроет эту папку, если не подергать за ниточки. — Мисс Паркинсон, политика Министерства Магии кардинально изменилась за последние семь лет. Больше не нужно дергать за ниточки, чтобы вас выслушали. Я… Пэнси фыркнула. — Как ты, такой наивный одуванчик, стала Министром? Грейнджер сдулась, как воздушный шарик. — Ну, что ты от меня хочешь? Это серьезное предложение. Сложное. Нужно много времени. — Я хочу, чтобы ты занялась им сама. Послушают только тебя. Люди хотят только крови. Так было всегда, и так всегда будет. Грейнджер смотрела на нее из-за своего стола, задумчиво кусая губы. Если подумать, губы у Грейнджер были красивые. Маленькие, ажурные, как у кукол Пэнси, с которыми она играла совсем маленькой. Было второе мая. Они случайно столкнулись в баре, где Грейнджер — почему-то одна — цедила чистый виски за столиком у стены, и куда Пэнси забрела после неудачного свидания. Возможно, это было не самое умное решение, но у Пэнси уже выработалась привычка цепляться к Грейнджер, как только та оказывалась в пределах досягаемости. — Я присяду? — спросила Пэнси, уже бросая свой плащ на соседний стул. Грейнджер задумчиво кивнула, следя глазами за тем, как Пэнси поправляет челку, закидывает ногу на ногу и заказывает «Кальвадос, mon chéri» у официанта, показывая ему два пальца — стакан Грейнджер к тому моменту уже опустел. Своими красивыми губами Грейнджер понемногу отпивала свой бренди, кривовато улыбалась, тихо рассказывала что-то. Что-то о войне. Такой уж был день. — А где те двое? — спросила Пэнси, когда они неловко замолчали на крыльце бара. Золотое утреннее солнце несмело выглядывало из-за крыш. — У Джинни отошли воды вечером. — Джинни… Уизли? — Она теперь Поттер, помнишь. Ага. — Так, у Поттера рожает жена, — протянула Пэнси. — А… — А у Рона — сестра, — закончила Грейнджер. Они рассмеялись, сами не зная — чему. — Какая-то ты рассеянная… — А? — Что случилось, Грейнджер? — Пэнси вырвала у той из пальцев один из документов по их делу. Грейнджер откинулась на спинку кресла, глядя в стену за спиной Пэнси. — Мы расстались. — Слава Мерлину! — вырвалось у Пэнси. Грейнджер хмуро на нее посмотрела. — То есть… мне жаль. Что случилось? — в голосе Пэнси не было ни грамма сочувствия. За год ее сотрудничества с Грейнджер громадная глыба льда между Рональдом Уизли и Пэнси не уменьшилась в диаметре ни на миллиметр. — Ага, жаль тебе, конечно, — Грейнджер озабоченно закусила губу. — Ну, прости. Ты знаешь, я считаю, что он тебе не пара, — Пэнси элегантно взмахнула рукой. — А кто тогда пара? — вскинулась Грейнджер. Их глаза встретились. В кабинете вдруг стало на несколько градусов теплее. — Знаешь что, — сказала, наконец, Пэнси после недолго молчания, — бросай эти бумажки. Она встала. Накинула на плечи мантию с мягким меховым подкладом. Приближалось Рождество, и на улице стояли аномальные морозы. — Куда мы? — В бар. Праздновать. Или плакать. Как захочешь. — Кажется, с тобой я так скоро сопьюсь, — проворчала Грейнджер, но покорно надела свою мантию. — Это вряд ли. Когда они вышли из кабинета, Пэнси крепко взяла Грейнджер за руку, и они трансгрессировали, подняв ураган из бумажек со стола секретаря. — В моем доме… то есть, в жилых помещениях дома выбило ураганом все окна. Там настоящая зима. Мы не справились самостоятельно, утром придется вызывать бригаду, — Пэнси вывалила все это одним духом, стоя в час ночи на пороге дома Грейнджер. Та, в чудной магловской одежде, с гнездом на голове, пригласила ее зайти. Продрогшая домовиха, трясясь с ног до кончиков острых ушей, осторожно прошла за ней следом. Грейнджер сварила глинтвейн. Пэнси морщилась при каждом глотке. Они сидели в уютном молчании у камина, слушая завывания ветра за окнами. — Ты никогда не бывала в магловском клубе, Пэнси. Ты не знаешь, как это может быть весело. — Фу, не зови меня по имени. Это странно. — Зайду за тобой в девять, Пэнси. Надень что-то покороче. Когда они уже спускались по крутой узкой лестнице под землю, откуда, словно, рев дракона, звучала музыка, Пэнси спросила: — Почему маглам так нравится в подобных местах? — Потому что здесь ни у кого нет будущего, прошлого и даже настоящего. Забудь обо всем, будь сразу всем и никем, — маленькие красивые губы Грейнджер блестели, как леденцы, когда она говорила это. Грейнджер держала Пэнси за руку всю ночь, и на всю ночь она забыла касания сотен рук, перекрывающих ей кислород. Она не была собой среди грохота музыки и танца ярких огней. Она была всем. — Почему ты не любишь бывать в толпе? — Помнишь, почти всех слизеринцев в день Битвы увели из замка? — Помню. — Тогда случилась настоящая давка. Полный бардак. Я упала и… — О, Боже, Пэнси… — Грейнджер умная, сразу поняла, даже закрыла рот рукой от ужаса. — Мне сломали руку. Просто кто-то наступил в толкучке, но хуже всего было, когда кто-то споткнулся об меня и упал сверху, потом кто-то еще и еще. Это длилось не больше минуты, но я почти потеряла сознание. Не помню, кто поднял меня на ноги. И не помню, чтобы когда-либо мне было так же страшно, как в тот день. Я не могу это описать. Ты просто не успеваешь задуматься, не можешь пошевелиться, потом перед глазами начинают вращаться цветные круги, и ты просто повторяешь себе «нет, нет, нет, нет», но это бесполезно. Ты просто ничего не делаешь… — Разве можно что-то сделать. — Наверное, нет. Тук. Тук. Тук. — Что это там еще? Тук. Тук. Тук. — Дверь. Кто-то пришел. — Кто?! — Это она. Это та девчонка. Грейнджер. Я ее помню. Одна. Пэнси с трудом разлепила глаза. Ее тошнило, голова раскалывалась. Она попыталась оглядеться. Отец все еще стоял перед ней на коленях, но Яксли нигде не было. Тук. Тук. Тук. Пэнси повернула голову. Яксли стоял у окна, осторожно выглядывая за штору. — Пришла твоя подружка, принцесса. Сердце, видно, у нее не на месте, а? Пэнси посмотрела на отца. На его лице было написано отвращение. Он направил на нее палочку. Пэнси зажмурилась, ожидая удара, но ничего такого не произошло. Наоборот, ее слезы вдруг высохли, головная боль и тошнота исчезли. — Открой-ка ей дверь, принцесса. И без фокусов. Пригласи свою подругу в дом. Отец грубо поднял Пэнси на ноги и подтолкнул к выходу из гостиной. Палочка упиралась ей между лопаток. Внизу отец спрятался за углом, отправив Пэнси к двери одну. Тук. Тук. Тук. Трясущейся рукой Пэнси потянулась к дверной ручке. Грейнджер была в длинном магловском пальто. Волосы распущены. Взгляд темный, озабоченный. Почти как утром. — Пэнси, что… Эй, — она вошла без приглашения, теплые руки легли на шею и талию Пэнси, притягивая ее ближе. — Эй, что такое? Я волновалась и решила зайти к тебе вечером. Где все? Ну, тише. Пэнси уткнулась лицом в сгиб ее шеи. Тепло. Грейнджер пахла цветами. Пальцами Пэнси цеплялась за пуговицу на груди пальто Грейнджер. Она дрожала, но старалась не плакать. У них почти не было шансов. Тихо. Так тихо, что она едва слышала саму себя, Пэнси прошептала, касаясь губами шеи Грейнджер: — Они здесь. Та застыла. Пэнси почувствовала, как теплые, тонкие руки сжали ее чуть крепче. За спиной Пэнси услышала шорох. — Тут очень холодно. Дай закрою дверь. Грейнджер продолжала обнимать ее одной рукой, а вторую отвела за спину. Время будто замедлилось. Пэнси — скорее представила мысленно (она десятки раз наблюдала это фирменное движение Грейнджер), чем увидела — как выскальзывает из чехла на запястье волшебная палочка. Щелкнул замок на двери. Грейнджер опустила голову к ее плечу. Еле уловимое движение воздуха у ее уха: — Мой медальон… — Остолбеней! — Редукто! Грейнджер потянула Пэнси на себя, словно в танце, закрывая своим телом. Люстра под потолком взорвалась. За спиной послышались шаги. Грейнджер ослабла в ее руках, и они обе осели на пол. — Грейнджер! Гермиона! — та не отзывалась. Красивые губы безвольно раскрылись. «Мой медальон», — вспомнила Пэнси. Она нашарила в складках рубашки Грейнджер серебряную подвеску, и крепко сжала в кулаке. Пэнси знала, что у маглов есть такая вещь, как религия. Ей казалось, она сходит с ума. — Умоляю, — она заплакала. — Пожалуйста. Шаги раздались совсем близко, когда по всему дома разнесся звон. Звон фарфоровых колокольчиков, а потом такой звук, будто в целом поместье одновременно взорвались все окна. — Остолбеней! — раздалось за спиной. Пэнси резко обернулась. Отец лежал на полу без сознания в метре от нее. У обломков огромной люстры стоял запыхавшийся и злой Рон Уизли.

***

Спальня была погружена в темноту. Солнце село около получаса назад, но окна выходили на восток, и даже слабых оранжевых отсветов было уже не разглядеть. Пэнси проснулась одна. Под одеялом было тепло, но она чувствовала, как замерзли ее пальцы. Соседняя подушка не была примята. Пэнси сразу узнала комнату, хотя бывала здесь всего раз, когда они с Грейнджер выбирали ей наряд для званого ужина. Она откинула одеяло и встала. Голова не кружилась, но все тело было слабым, ватным. Заглянула в зеркало. На ней были надеты магловские широкие штаны и кофта, вроде тех, что носила Грейнджер, когда была не на работе. Впрочем, одежда и принадлежала Грейнджер, так что, почему бы и нет. Пэнси тихонько выскользнула из спальни и спустилась по лестнице на первый этаж. Ей нравился этот дом. Здесь все было маленькое и теплое, как в кукольном домике, с которым она играла в детстве. Здесь было безопасно — как в детстве. На кухне горел свет, и Пэнси направилась туда. Грейнджер была одета точь-в-точь, как Пэнси. Она стояла, прислонившись к столешнице рабочей зоны, держа в руках стакан. На столе стояла бутылка виски. «Кальвадос», — заметила Пэнси надпись на этикетке. — Ну, ладно. Возможно, ты и правда много пьешь, — вполголоса произнесла Пэнси. Грейнджер подняла на нее глаза. — Как ты? — Проснулась одна. В холодной постели… Грейнджер с улыбкой покачала головой: — Я рада, что ты пришла в себя. — Что случилось? — Пэнси прошла в кухню, открыла шкафчик и достала второй стакан. — Тебе лучше не стоит… — начало было Грейнджер, но Пэнси смерила ее насмешливым взглядом, и та замолчала, пожав плечами. — Ты потеряла сознание от шока. Отряд мракоборцев прибыл, как только ты взяла в руку медальон. Яксли и Лэстрейндж оказывали жесткое сопротивление и были убиты. Пэнси выругалась. Грейнджер только кивнула. — Теодор Нотт в порядке, его отправили в больницу. Там уже ждала его семья. Его отец заключен под стражу. — А… — Твой отец в коме, Пэнси, — Грейнджер не смотрела на нее. Ноготь ее указательного пальца скреб гладкую поверхность стакана. — Он был очень слаб после Азкабана, его здоровье подорвано. Заклятье оглушения, которое бросил Рон, вызвало инсульт, который повлек за собой стремительную кому. Мне очень жаль, — Грейнджер подняла на Пэнси огромные, наполненные слезами глаза. — Есть большая вероятность, что он не очнется. — Он мог бы убить тебя. Или использовать, как заложницу. А тебе его жаль? — Ну, он ведь твой отец. Пэнси подошла к ней, забрала из рук стакан и взяла ее ладони в свои. Такие же холодные, как у нее самой. — Ты ни в чем не виновата. Ты спасла нас. — Да. Да. Наверное, да… — Иди сюда, — пришло время Пэнси утешать. Она крепко обняла Грейнджер за шею, вдыхая аромат цветов, и та прижалась к ней всем телом, теплая, живая и невредимая. Пэнси глубоко вздохнула. Она могла дышать. — Целители упомянули о какой-то странной активности у тебя в мозгу. Что случилось, пока я не пришла? — через некоторое время подала голос Грейнджер. Она говорила прямо в волосы Пэнси, посылая гулять по всему телу тысячи мурашек, и она не сразу сообразила, о чем идет речь. — ..Яксли применил ко мне легилименцию. Грейнджер тут же отпустила ее и взволнованно заглянула в лицо. — И что он увидел? Брови домиком, губы. Пэнси, наверное, стала кошкой, раз так хорошо знала, как выглядит сейчас лицо Грейнджер в темноте. — Тебя, — просто ответила она. Они смотрели друг другу в глаза, будто ожидая чего-то, но ничего не происходило. Пэнси слышала, как тикают где-то в доме часы. Ее ладони медленно скользнули вниз по плечам Грейнджер, перетекли на талию, потом ниже, к краю кофты… — Постой, — шепотом выдохнула Грейнджер, поймав Пэнси за запястье. — Ну, что такое, Грейнджер? — Я… хочу… Пэнси приподняла брови. — Ты?.. Без слов, плавно, как поток лунного света, Грейнджер прильнула к ней в темноте, оказалась вдруг совсем близко; ее холодные ладони коснулись щек Пэнси, остановились на шее, большими пальцами Грейнджер выводила на ее коже круги; только шевельнись Пэнси, и ее губы накрыли бы чужие, но она ждала, пока Грейнджер соберется с духом; гладкие, как леденцы, влажные и теплые губы едва коснулись ее рта, чуть прижались, и в животе Пэнси будто разлили горячую карамель; она выдохнула, прижимаясь ближе, целуя, наконец, целуя по-настоящему. Пэнси все-таки забралась руками под кофту Грейнджер, обхватывая так крепко, будто кто-то из них мог в любую секунду упасть. Грейнджер целовалась так, будто именно это и собиралась сделать. — Эй, — мягко позвала Пэнси, когда они оторвались друг от друга, — не теряй сознание, прошу. Грейнджер улыбнулась, хихикнула в ладонь и спрятала лицо у нее на плече. — Эй, Грейнджер, — снова позвала Пэнси. — Что? Пэнси плавно переместила правую руку на бедро Грейнджер и потянула вверх и на себя, левой она продолжала держаться за ее талию. — Я хочу еще тебя поцеловать, — прошептала она. — Хорошо.

***

— Мисс Грейнджер, наши читатели интересуются, правда ли, что инициатива относительно данной реформы исходила именно от Вас? — Можно сказать и так. Знаете, мы часто говорим о том, чему нас научила война. Я думаю, среди всех ее уроков мы забываем один из самых главных — милосердие. Именно это чувство иногда решает то, как обернется человеческая судьба. Законопроект, особенно в связи с последними событиями, был воспринят общественностью неоднозначно, и я это прекрасно понимаю. Однако я хочу напомнить, что каждый человек имеет неотъемлемые права, которые всегда должны соблюдаться. — И в связи с этим, Вы выдвинули предложение о реформировании тюрьмы Азкабан, а также пересмотре законодательства, которое не менялось на протяжении вот уже многих сотен лет? — Именно так. К тому же, сотни лет — звучит пугающе, согласитесь. — Вы можете перечислить для наших читателей самые основные пункты Вашей реформы? — Конечно. В первую очередь, с настоящего времени заключение в тюрьму Азкабан будет крайней мерой наказания за тяжкие волшебные преступления, после этого — только поцелуй дементора, в особо тяжких случаях. Будет отстроено несколько волшебных тюрем с новой системой охраны, которая не будет воздействовать на разум и психику заключенных, как это было прежде. Также в тюрьмах вводятся обязательные общественно полезные работы в качестве одного из видов наказания. Частичная амнистия бывших последователей Лорда Волан-де-Морта коснется не всех, и критерии смягчения каждого приговора будут подвергнуты обсуждению Судом Визенгамота индивидуально. — Спасибо, мисс Грейнджер.