Скорбь Сатаны

      Они все были для него одинаковыми. Одинаково скучными, без исключения злыми, жалкими букашками со смехотворной не-продолжительностью жизни.       Он не различал их ни по именам, ни по оттенкам вкуса их душ, ни по цвету волос. Хотя стоит отметить, что рыжий пожар на голове его контрактора приятно разбавлял обстановку.       Мир делился для него на Белых Ворон и всех остальных. Первые представляли для него особый интерес — их души были самыми привлекательными, а договоры с ними иногда могли развлечь его античную суть, ведь Белыми Воронами назывались самые талантливые и необычные души мира. Остальные же… просто существовали. И этим уже раздражали.       Его называли Кутхом и Мефистофелем, Азазелем и Люцифером. Они были частично правы, но все ошибались. На протяжении тысячелетий его изгоняли шаманы, ведьмы и экзорцисты.       В наши дни Белые Вороны, лишь завидев его тень в тёмном углу, проверялись на шизофрению. А едва они становились его контракторами, любящие их люди крестились, когда в ночи им слышался чужой голос в комнате близкого человека.       Это было его проклятием свыше. Он никогда не мог предстать перед Белыми Воронами невидимым — как бы он ни прятался за чужим обличьем, они всегда различали его черноту за ложью. Впрочем, это почти никогда их не отпугивало. После заключения договора он часто менял физическую форму, но даже самое симпатичное лицо пугало тех, кто искренне любил его контракторов, ведь от их внимательного глаза укрыться он тоже не мог.       Но все эти неудобства были мелочью. Он был бессилен лишь перед праведниками, а такие давно выродились на земле, поэтому любой человек рано или поздно поддавался его влиянию.       Всё всегда шло по чётко выверенному сценарию. Он находил уникальную душу, склонял её к сделке и вскоре поедал. Но не в случае с рыжим мальчиком, который сам предложил ему сделку, сам выдвинул условия и дал ему его самое смешное имя. Птица.       Птица не жалел о своей сделке с рыжим мальчиком.       Сергей Разумовский был необыкновенным человеком: противоречивым по натуре, стремящимся к совершенству, но легко шагающим по головам. Он был гениальным изобретателем, мыслителем и отличным начальником. Но всё же он пугал своё окружение.       У Сергея Разумовского были мёртвые глаза. Светло-голубые, они были будто искусственными, жестокими и чересчур взрослыми. И его подчинённые, скрывая дискомфорт, спешили закончить любой нерабочий разговор, который босс заводил с ними.       Много лет существования “Вместе” это не так бросалось в глаза. Весь интернет (а может, и весь мир) знал, что у Сергея было непростое детство, а путь к успеху его был извилист и тернист. Но только в последний год работники в башне “Вместе” стали замечать, как не по себе им становилось в присутствии основателя соцсети.       Сам Сергей Разумовский ничего не замечал. Может, не хотел, а может, был занят чем-то поважнее. Но зря он так и не просмотрел бланки со своего недавнего обхода. Птица думал, что его не оставили бы равнодушным отметки стажёра Лёши о том, что подчинённые его боятся. Впрочем, Птица не мог с уверенностью сказать, обрадовало бы это Разумовского или наоборот.       Но Сергею точно было уже не до бланков, ведь сегодня с утра к нему нагрянул уже знакомый майор Белая Ворона, то есть, майор Игорь Гром, чтобы узнать что-нибудь о смерти Кирилла Гречкина. Стоило Грому только пересечь порог здания, как Птица скрылся из поля его зрения, тайно наблюдая за полицейским издалека.       В разговор с Разумовским Птица не вмешивался, ему было совсем неинтересно. Полиция была ещё слишком далека от того, чтобы подозревать Сергея, а ничего другое Птицу не волновало. Но две Белые Вороны в одной комнате заставили его вспомнить свой бесконечный голод, который не могли утолить бесполезные сырые стейки.       Скрываясь в офисной уборной, пока Разумовский и Гром беседовали, Птица оглядел своё отражение в зеркале. Он был, несомненно, красив, хотя это и не было его первостепенной целью. Облик своего контрактора он копировал лишь для пущего драматического эффекта, ведь никакое другое лицо не производило на Сергея такого серьёзного воздействия, как своё собственное, ставшее чужим и неизвестным. Но, несмотря на идеальность каждой черты его лица и блеск длинных рыжих волос, Птица точно знал, что сам Разумовский гораздо красивее. Было что-то эдакое в его неидеальности: в нервном дрожании его пальцев, в обкусанных губах и синяках под глазами. Человечность, ещё остававшаяся в Сергее, делала его облик таким невоспроизводимым. И эту человечность Птица отчаянно хотел искоренить.       Чтобы добавить душу Разумовского в свою коллекцию, сначала, как драгоценный камень, его надо было раскрошить.       Напоследок бросив взгляд на идеализированный облик в зеркале, Птица провёл руками по лицу, волосам и шее, а потом потёр друг об друга чёрные ладони. Когда он снова посмотрел на зеркало, отражение, встретившее его, было уже совсем не демоническим. По-прежнему длинные волосы потемнели и теперь были собраны в аккуратный хвостик, лицо всё ещё отдалённо напоминало хозяина здания, но было уже другим. Чёрные перья скрывала вполне человеческая одежда: рубашка и джинсы под бежевым тренчем. Птица довольно кивнул.       Выдерживать такой облик и при этом быть видимым для окружающих у него получится совсем недолго. Но планы не были грандиозными. Ему хотелось лишь пару мгновений поговорить с Игорем Громом.       Майора полиции он нагнал уже почти на выходе из здания “Вместе”. Игорь замер перед полотном картины, висящей в холле, где Разумовский нередко помещал произведения искусства, купленные им у современных художников. Мало кто из работающих в здании действительно удостаивал вниманием местную импровизированную галерею.       Гром любовался любимой картиной Птицы, хмуря густые брови.       Птица подошёл ближе и тоже уставился на полотно.       — Странный концепт, не правда ли? — спросил он, не поворачиваясь. — Картина называется “Мир”, но вполне очевидно изображает военное противостояние.       Игорь обернулся на собеседника и задумчиво хмыкнул:       — Иногда цель оправдывает средства. Война за мир — совсем не редкость.       — Вот как, — Птица повернулся, ловя глаза Грома своими, безошибочно жёлтыми и пронзающими насквозь. — Мне нравится, как вы мыслите.       Майор кашлянул и инстинктивно сделал шаг назад. Рука его сама потянулась к кобуре, но — вот ведь незадача! — он так не любил носить с собой табельное оружие.       Птица с усмешкой, наблюдал, как Игорь оглянулся по сторонам, чтобы оценить обстановку. Думал, наверное, что ему просто чудится всякое, а кто-нибудь рядом обязательно убедит его или в реальности его собеседника, или в реальности его сумасшествия.       Но, когда Игорь снова повернулся к Птице, там уже никого не было. Майор стоял один перед картиной, которая теперь не казалась ему ни глубокой, ни красивой, лишь жуткой.       — Нужно спать больше, — покачал головой полицейский и пошёл прочь.       Птица проводил его взглядом из своего укрытия — лестницы, ведущей к кабинету начальника охраны. Дверь была совсем немного приоткрыта, но даже крохотной щели было достаточно для Птицы с его силами. Убедившись, что снова невидим для обычных людей, он заглянул в кабинет Олега Волкова.       Внутри были двое.       Олег был весь охвачен эмоциями: гнев и желание отомстить, лёд и огонь вместе. Какая восхитительная смесь бежала по его венам вместе с кровью. Он заламывал руки, борясь с желанием ударить кулаком по столу или в стену. Хайтековский интерьер бы этого просто не выдержал.       Волков злился, но напротив него стояла не причина его ярости, а Вероника Назарова. Она тянула к Олегу руки в неуверенном желании успокоить, но боялась коснуться чужого мужчины. По опухшим глазам девушки было видно, что она плакала, и не только сейчас, а явно уже проплакала всю ночь.       Холодный сквозняк, тянувшийся прямо через Птицу, скрипнул дверью кабинета. Вероника обернулась. Она прищурилась, как будто кого-то увидела в проёме, но, конечно, никого увидеть там она не могла.       Девушка подошла ближе и осторожно выглянула в щель. Она стояла напротив Птицы, однако, никого не обнаружив, закрыла дверь прямо перед его лицом.       На скуле Вероники Назаровой красовался свежий тёмный синяк.       Птица широко улыбнулся, обнажая острые зубы хищника.       Пришло время второго акта.