Трехглавая гидра

Корней не сумел дойти до окна. Это всё от душевной пустоты и неспособности видеть прекрасное в этом бомжатнике под названием Китай Город. Он мучался бесконечно от бесмысленности бытия, заполняя свои внутренности дешевой спитягой, джоином и бешеным снюсом с лошадиной долей никотина на табачной основе. Он думал о вечном, но его мысли прервал неожиданный залп. Именно поэтому он и не дошёл. Первый блевок был похож на содержимое шаурмы у казанского вокзала. Он ел её неделю назад, но видимо это дерьмо остается в организме навсегда. Второй блевок чуть не повалил Корнея на землю в собственную блевоту, он держался за подоконник, как за сиськи телки, что заснула на вписке в ту пятницу. Третий блевок подступал медленно и к Корнею возвращались силы, он хотел повернуться и дойти до туалета. С тех пор, как Гарик Сметана ебнулся с пятого этажа от того, что решил проблеваться в окно, у Корнея появилась фобия. Он обернулся и поднял измученный взгляд. Он, кажется, забыл о парнях, что стояли у него за спиной. Два петушка смотрели на него надменно сщурив брови. Орлиные взгляды, приподнятые носы, зализанные волосы: они давали ему понять, чьё место у параши, кто хищник, а кто жертва. Они сомневались в его непоколибимой воле, в его способности дойти до толчка. — Иди блюй, сука, — произнёс Моисей, — В окно. Это были роковые слова для Корнея, те самые слова, которые могут разорвать дружбу навсегда, которые, как первое объятье отца оставляют отпечаток в душе навсегда. Но этот отпечаток тёмный, маленькое пятно на белой скатерти в отношениях между Корнеем и Моисеем и оно разрастется в огромную безду из которой уже нет дороги назад. Так и думал Корней в ту секунду, ведь тогда ему было нужно лишь одно: простое человеческое понимание. — Да, я подержу тебя не бойся, епт твою мать, — сказал Вова и Корней блеванул в третий раз. Кисло-сладкий запах блевотни, напоминал о безалкогольном пиве, ведь именно, так пахла эта моча, которую на вполне законных оснаваниях продавали в магазинах. — Блевану, — выдавил из себя Корней. Вова прижался к нему. Он явно терся своим членом об его задницу. Друзья друзьями но, а без своей выгоды Вова не делал ничего. Это объятье Корней сравнил с объятье трупа бабы Зины, в могилу которой он заблался, когда ещё был прищавым подростком. Именно так он лишился детственности. Он часто дрочил на бабу Зину, смотря на её фотографии. Вова же дрочил на фотографии Корнея. И никто из них не ебался по взаимному согласию. — Пли, блядь, — сказал Карней. Он блеванул ещё раз. Вова потёрся об него ещё раз. Следующий залп последовал мгновенно, а последующий ещё мгновеней. После все стало мокрыми. Карней, слово запрыгнул в воду Чёрного моря на девяносто процентов состоящего из мочи, дерьма, пота и спермы. Мокрым было всё: руки, ноги, лицо, задница особенно, весь мир был мокрым и влажным, а он словно тонул в нем в огромном океане из непонимания и противоречии в океане из глубин которого, сочилась спёрма и моча. — Ну, как? , — спросил Вова, издав звук блаженства. — Мне хуево. Корней упал на пол, сел на жопу и свесил уставшую голову. Голова, как огромный камень, что тянул его вниз в самую бездну. — А мне вот отлично. — Иди нахуй отсюда. Вова прошептал, нечто очень приятное, как будто бы бойфренд после секса. Корнею от его слов захотелось бдевануть ещё раз. Он погрузился в беспаменство в окружении собственной блевоты. *** — Да, расслабься ты, братан, почему ты всё время такой грустный, что хуй поел невкусный? Посмотри, как парафинит Джоин, твою мать это же блаженство, — он занятнулся через Бонг. — Ты бы вытащил член со рта, я нихуя не могу понять. — Я тебя могу скинуть нахуй отсюда, если будешь выебываться, но я же добрый поэтому сиди перди. — Сука двадцатый этаж, я бы сразу разбился, это уж точно. Весь горизонт был окутан суетой ночного света города. Тысячи блядских огней, тысячи бессмысленных душ, носятся каждый день, расплываясь перед глазами, как их свет в окнах ночью. — Сука, ты же сказал поел, а не сосал, придурок. — Я не шарю в этом братан, тебе виднее. — Просто ты идиот и всё этим сказано, такой же идиот, как вон те люди в окнах. — Я такой какой есть и мне это нравится, мне нравится тот мир в котором я существую, единственное денег нет, да даже что там денег хватало бы на вот это и был бы мне кайф и было бы мне похуй на все. — Это такое дерьмо. — Каждый находит от чего торчать, вот только ты этого ещё не нашёл. — Потому что всё вокруг дерьмо. — Потому что ты бездельник, тебе не хочется ничего искать, зачем? Ведь это так сложно, лучше уж ночью сидеть на крыше и говорить о том, что всё бессмысленно, я тут не при делах ребята, общественные вопросы меня не интересуют. — Я посмотрю тебе не не похуй на общество. — Вот, — он поднял бонг, так будто бы это священный грааль. *** Снежек кружится на север летит, то вниз, то вверх подлитая, и ветер в окнах неустанно шумит снежный комок подгоняя. В парке холодно, снег повсюду, всё белое и пушистое, как мягкое одеяло в котором кто-то обитал всю жизнь и оно стало белым и красивым, неповторимым, как очарование снежинки. Иван рад, что он сидит в парке ночью в минус 35 градусов. Он хочет прокашлятся, но в горле першит, будто бы там застряла конча. Снег кажется ему спермой, а свет фонарей тёплой мочей, деревья членами негров, бёрезки маленькими писюнами англичан. Они такие утонченные и изящные. Он вспоминает, как в детстве сидел у окна и смотрел на то как качаются снежинки. Тогда ему было тепло, как и сейчас, ведь он чувствует тепло от залитой в себя водки. Он согрела его, вот только спать хочется, но это ничего. Тогда он тоже пошёл спать и всё было нормально. В детстве всё было хорошо, не было ни кончи, ни члена Моисея во рту. А теперь он был там и это по-настоящему страшно, ведь, как же так? Ведь детство было только вчера, только вчера рот Ивана был чист, а теперь он в конче. И ему так хочется вернутся обратно и больше никогда не брать в рот ничего этакого. - Ало, ало, Моисеи, - шепчёт Иван с пеной у рта. - Что такое сука опять объебался? Ублюдок, мать твою! - А ну, иди сюда, сука, - замерзшие слюни мешают пиздеть Ивану, он сглатывает их, так будто бы на него кто-то наехал, а он сейчас обоссытся от страха. - Я приеду и точно трахну тебя! Хуй с тобой, где ты? - В парке, у фонтанчика. - Еду. Всё плывёт и ебашит перед глазами. Опять наебенился Иван и жизнь хуйня. Ну и похуй, также как и людям вокруг. Счатливая семейка проходит перед Иваном. Мелкая мамаша оттраханая на деревенской вечеринке, папаша алконавт равняется: нежеланный ребенок. - Папа, папа, а как называют таких маргиналов? - спрашивает девочка. - Это биосусор, - говорит папаша, делая глоток из под бутылки дешманской мочи. - Так жалко, что такие существует, - выпёздывает девочка. - Всё Леночка не трогай этого долбоящера. Милые люди уходят от Ивана. Они так добры к нему, что в душе у него загорается желание согреть их и больше никогда не отпускать, ему хочется нассать им на лицо после привязать к дереву, раздеть догола, и нежно обнимать их своим кинжалом.