Театр Но

Каждое утро он приходит в одно время. Это происходит пять раз в неделю. Два дня подряд — позже. Выходные? Я в заточении больше недели. Какой сегодня день? Тяжёлая дверь отворяется, на пол ставятся тарелка с кружкой. Пахнет кофе. Ведро со стульчаком забирают. Вафли с вишнёвым джемом и американо. Простите, обычный чёрный кофе без молока. Запах ягод и заваренных зёрен перебивает вонь моего тела. Пока я сижу на полу и откусываю первый кусок от вафли, дверь снова отворяется для того, чтобы вернуть опустошённое ведро. Две маленькие бутылки воды — до вечера мне хватает. — Спасибо, — говорю тому, кто находится за дверью. Он без маски, на нём нет цветной рубашки. Утро, а значит похититель собран на работу. Костюм? Галстук? Дорогой парфюм? Сейчас бы вместо вишни почувствовать запах спирта, смешанного с орхидеей. Утро началось со слёз: дома, в машине, в детском садике. Хорошо, что Уолтер ещё не плачет. Кому мне можно поплакать на плечо? — Ты уже на работе? — спрашиваю в трубку, выйдя из лифта на тридцать четвёртом этаже. — Подхожу к кабинету, — отвечает менеджер по связям с инвесторами. — Я закину сумку и спущусь к тебе. Не против? — Нет конечно. Заходи. Ты по работе или просто так? — Хочу поплакать, Тори. Можно? — Пит… — тон меняется на обеспокоенный и заботливый, — рабочий день не начался, ты хочешь до вечера просидеть с заплывшими глазами и опухшим лицом? — Я хочу услышать, что всё делаю правильно. А ещё я хочу тебя, но не будем заводить эту тему. Не будем смотреть друг на друга, как мужчина и женщина. Скажи, что я — хороший отец. Улыбнись и обними меня, как старого приятеля. Не переводи взгляд на мои губы. Я не устою. — Захватишь кофе из аппарата? — спрашивает Тори. Мне не нравится мой стеклянный кабинет, а вот Джоан, кажется, по душе. Я стою напротив закрытой двери с сотовым возле уха, а секретарша сидит в кожаном кресле босса. Джоан расслаблена: голова запрокинута, губы кусают друг друга, волосы растрёпаны. Я не слышу сладкие стоны, но они существуют в моём кабинете, судя по приоткрытому рту. — Попозже подойду, — говорю Тори и завершаю звонок. Джоан мастурбирует — слышу по дыханию, которое встречает меня, когда я подхожу к столу. Белая блузка расстёгнута: розовый бюстгальтер, значительно увеличивающий размеры груди, плавится под каплями пота, как рожок мороженого под солнцем, нижние пуговицы сдерживают волнующий живот. Расстегни — я хочу увидеть, как «ванильный брикет» стечёт от пупка до выбритого лобка. К слову о промежности: нижнего белья нет, блестящая юбка задрана и собрана под животом. Половые губы искусаны полосками для депиляции, тонкая дорожка от уголка «рта» не тронута — тёмные волосы. Не желаю представлять Тори. Джоан смотрит на меня и облизывает палец, точно такой же указательный погружает в себя. Левая нога на шпильке закинута на ручку кресла. Бёдра напряжены, мне хочется оставить на них красные следы от ладони. Почти невидимая влага стекает на сиденье из влагалища. Джоан сильнее возбуждается и ласкает промежность двумя пальцами, представляя в себе мою руку. Занятное представление, а главное — бесплатное. За подобное самодурство не заплатил бы и доллара. Очередная капля падает на сиденье — слюней в моём рту становится больше. Не могу определить, что ужаснее: красные губы, умоляющие меня присоединиться, или половые, которые покроются раздражением, стоит только их коснуться. Я ставлю сумку на диван и присаживаюсь на стол, оставляя на полу правую стопу и приподнимая в колене левую ногу. Сижу вполоборота к Джоан и смотрю в бесстыдные глаза, а не на распухшую и покрасневшую промежность. — Боюсь представить, что будет в следующий раз. Ты перешла в наступление? — Всегда хотела сделать это на Вашем месте, — она улыбается экстазом и проводит кончиком языка по верхней губе. — Надоело играться с собой в одиночестве. — Ты играешься не с собой, Джоан, а со мной. Знаешь, сколько мне лет? — Знаю, — она засовывает левую руку снизу под чашечку и сжимает грудь всеми пальцами. Я ущипну твёрдый сосок губами и оттяну, а после покрою солёной слюной ареолу — поставлю засос, который ты обведёшь краской: царапающей и глубокой. Как же ты хочешь запомнить меня. — Тебе — 19. Так уж получилось, что работать секретаршей ты стала с 16-и лет, как только закончила школу. Высшее образование? — поднимаю правую бровь. — Аттестат троечницы. Когда-то ты была черлидершей: прыгала по девочкам с помпонами и встречалась с бойфрендом-идиотом-футболистом. В какой момент, Джоан, яйцевидный мяч выбил зубы твоему возлюбленному и тебе мозги? Она задирает левую ногу: как шпагат, но в вертикальном положении, и её влагалище раскрывает рот, показывая «зубы». У меня давно не было секса. Я давно не видел женских гениталий, смазанных естественной смазкой. И сейчас очень хочется абстрагироваться от тела в целом и сосредоточиться непосредственно на… — Ноги помнят, — отвлекает меня голос Джоан от откровенного «приглашения». — Мы можем сделать купи: я встану в полный рост Вам на плечи и упаду на лицо, а потом Вы сделаете мне куни, — она опускает ногу. Хочется снять с неё туфлю и провести ступнёй по паху, задержать пальцы на разжигающейся плоти. Почему у тебя такое безобразное лицо? Почему не тёмно-рыжие волосы? Почему голос приторно-надменный, а не прокуренный фруктово-ореховым «Пэлл Мэллом»? Почему в моём кресле сидит продажная девка Джоан, а не красавица Джулианна Мур с четырнадцатого этажа? — Сколько месяцев ты провстречалась с директором нашей компании? — Два, может, три. — Сбавляешь обороты, Джоан. Ему — 71 год, мне — 47. Любишь мужчин «на опыте»? — Люблю взрослых мужчин в костюмах, — она закидывает руку за голову и царапает кресло когтями, — люблю наблюдать за ними во время секса… — А также их дряхлую кожу с пятнами, седые волосы на лобке и эректильную дисфункцию. Сколько нужно таблеточек, чтобы удовлетворить тебя? Ты не меркантильная, Джоан, — я смеюсь без улыбки на лице, — ты и впрямь любишь, когда тебя долбят молодые мужчины, но предпочитаешь долбить стариков. — Я могу подождать тринадцать лет, когда Вам исполнится 60, и самолично купить таблеточки, чтобы Ваш дружок, — она до костяшек засовывает в себя указательный и средний, — без особых усилий заполнил меня. — Вопрос в другом, Джоан, — я наклоняюсь к ней и ощущаю запах приторных выделений, — вопрос в том: где твои трусики? Кто придумал это омерзительное слово? Женщина? Мужчина? Всё в мире может быть сексуальным, но не слова. Молчите! Занимайтесь любовью, ведь люди для этого и созданы. Джоан отрывает правую руку от мастурбации и вытаскивает из подставки для ручек и карандашей скомканные стринги. — Хотела оставить подарок? — я забираю белую ткань и перебираю пальцами тонкие полоски. — Нравятся? Нижнее бельё благоухает Джоан: запашок повседневности с резкой приторностью. Джоан соблюдает диету, поэтому предпочитает лёгкие и фруктовые блюда. Я чувствую запах мужиков, как в школьной раздевалке после урока физкультуры. Наши половые органы пахнут гениталиями партнёров. У Джоан их было много. Я распрямляю белую ткань на ладони и высовываю язык на полную длину изо рта. Полоска покрывается моей слюной. Вкус, как и запах, — самый отвратительный секс, который можно представить, самый неудачный половой акт, «перепихон» с незнакомцем, который лучше всего забыть. Джоан видит во мне интерес — не всякий мужчина станет облизывать твои трусы. — Вкусно? — спрашивает она. — Это малая часть меня. Я встаю со стола, наклоняюсь над Джоан и ставлю левую руку на подлокотник. Обильные капли растекаются по кожаному сиденью. Не будет же мой дорогой костюм впитывать в себя излишки сексуальности Джоан? Я вытираю влагу между раздвинутых ног. Ни в коем случае не смотреть вниз, ни в коем случае не касаться через ткань мокрых половых губ. Моё дело — кресло, а Джоан и сама себя вытрет. — Будешь ли ты любить меня так же в 50 лет, как и в 19? — я приближаюсь к лицу, которое так ненавистно, и в правое ухо шепчу: — иди работать, Джоан, — хрящик двигается от столь близкого голоса босса. Она не даёт мне отдалиться — хватает за галстук и повторяет за мной трюк. — Не верю, — полные губы щекотят правое ухо, — что у тебя не встал, — Джоан подсовывает под мою ладонь кисть и забирает стринги, не упуская возможности подушечкой большого пальца наэлектризовать волосы на фалангах и назло коснуться обручального кольца. Синие глаза встречаются с голубыми. Обрадую тебя и взгляну на губы, которые не желаю целовать. Разожгу твою похоть и проведу указательным пальцем по краю левой чашечки. Не хочу тебя касаться, не мечтаю увидеть твою грудь. — Я не делаю куни. Это ложь, потому что я удовлетворял женщин точно так же, как и они меня. Мужчин? Вопрос гораздо сложнее, чем кажется. Я покидаю кабинет, оставляя Джоан с неудовлетворёнными мыслями. Не хочу тебя! Ты мне противна! Я не сделаю того, что ты желаешь! Похотливая стерва! Сколько членов ты приняла в многоэтажном офисе? Носи трусы, которые я вылизал, хоть каждый день! Мне плевать на тебя! Тупая дура! Приковать бы тебя к металлическому столу и вытра… — Утро доброе, Питер, — Дэвид, техник-электрик не испугался моего озлобленного лица. — Доброе-утро-Дэвид, — говорю в одно слово и направляюсь в сторону лифта. — Вам ничего не нужно? — в спину спрашивает Дэвид. — Э-м… — я останавливаюсь и оборачиваюсь на худощавого мужчину, — розетка у меня одна барахлит. Глянь её, пожалуйста. Которая возле стола. Не могу ничего в неё подключить — плохо работает. — Ага, — кивает он, — понял. — А-а, Дэвид, будь аккуратен. У меня в кабинете Джоан, не залезь никуда своей отвёрткой. — Что?… — у старика глаза поднимаются на лоб. — Ты не знал? У Джоан геронтофилия. Чем старше — тем лучше. Она предпочитает седые волосы под мышками и сухие яички. Имей в виду, она сейчас без трусиков — Джоан очень любит надевать свои трусики старичкам на лица, — неоднократно киваю, подтверждая сказанный бред, а может, и не бред. — Держи очки на глазах, а то Джоан займёт их место. — Э-э, Питер… Дэвид уже не хочет идти в мой кабинет менять розетку. Бедняга. А я говорил ему, что в 65 лет лучше жить на пенсию, а не исполнять прихоти малолеток. Я ужасно мечтаю о сексе и думаю о том, как получить его прямо сейчас. Порой в порно домашнего производства пара не снимает свои лица — только тела и сам процесс. Это очень удобно — смотреть непосредственно на туловища, не имея возможности даже представить, как выглядят люди. Мужчин никогда не возбуждают лица. Открытые формы, пошлые предложения, заигрывания. Мастурбируй — и я буду наблюдать. Самоудовлетворяйся — и я помогу тебе онанированием. Соединение — мне нужно оно прямо сейчас. Быстрое, яростное, громкое. Хочу целоваться. Необязательно, чтобы меня любили. Пускай будет чужая влага во рту и смазка на члене. Замечательное утро! Я нажимаю кнопку в лифте и спускаюсь на двадцать этажей. На дно пластиковой маленькой бутылки опустилось белое облако. Что это? Я отвинчиваю крышку и принюхиваюсь. Пахнет водой, как бы это странно ни звучало. Помехи мой нос не ощущает. Встряхиваю — облако поднимается. Мелкие частички кружатся в водовороте. Что со второй бутылкой? Аналогично. Это новшество или обыденность? Как-то раньше подобное мне не попадалось на глаза. — И что будем делать? — вслух спрашиваю у себя. Может ли это быть микроскопическими частицами? Соль? Камень? Какая хрень добавляется в воду? Какую хрень мог добавить похититель в воду? Я ставлю на пол две бутылки и отхожу к противоположной стене. — Таблетка? — спрашиваю вслух. — Таблетки? Почему несколько? Почему в обеих бутылках? Чтоб наверняка? До вечера выпью ту, в которой нет таблетки, а вторую не успею. Да, логично добавить в обе. Что за вонь? А, это от меня — подмышки воняют. Я вспотел от мыслей в голове. Ха-ха! Я давно не мылся. Не помешало бы. Какой сегодня день? Белый воротничок футболки окрасился в жёлтый. Полосы поперёк живота. Не помешало бы сменить одежду. Про трусы молчу — как и про заросшую задницу. Колючки под мышками — ладно, я всё же мужчина, мне такое позволительно. Что там с ножничками? Мне принесут ножнички? Острые углы торчат — это неудобно! Хорошо, что на ногах ногти не так быстро отрастают. Я, конечно, могу вывернуться и обгрызть уголки, а то надоело ощущать покалывания в пальцах. Не растопыривать же их постоянно! Могу испортить ногти на ногах, но не на руках, потому что у бариста должны быть красивые и ухоженные кисти. Во вторник девушка не возьмёт у меня американо на кокосовом молоке, потому что ей не понравятся обгрызенные ногти. Во вторник девушка придёт в кофейню и не увидит улыбчивого бариста. Вторник не наступит. Сегодня вторник? Две бутылки на полу. Сколько времени прошло после завтрака? Слишком мало, потому что до второго приёма пищи ещё рано. Какой сегодня день? Сегодня будем мыться. Как продержаться до вечера без воды? К счастью, её кабинет стеклянный наполовину. Она очень любит пользоваться жалюзи, дабы скрыться от посторонних глаз. Мне запрещено как-либо скрываться в собственном кабинете. Моё лицо охватывает улыбка при виде женщины за столом. Злоба, обидевшись на меня, разворачивается и уходит, возможно, ищет по офису заплаканную Джоан. — Ты… — я не могу сдержать улыбку. — Я не завтракала! — она жуёт и машет на меня вилкой. — Ужасное! Ужасное утро! Мы все сегодня проспали! Дочка не покормлена, бабушка с бигуди! Про себя вообще молчу! Я чистила зубы в машине по дороге в школу! — И поэтому, — прохожу в кабинет и закрываю за собой дверь, — ты завтракаешь чем-то вкусным на рабочем месте. — Схватила первое попавшееся из холодильника — это оказался сырно-ветчинный пирог, который приготовила вчера моя мама. — Пахнет превосходно, — принюхиваюсь, — да, обалденно, — подхожу к столу и забираю у Тори вилку. — Не против? — Тоже утро неважное? Помимо ветчины и сыра, в пироге специи и сальса. Лучше пиццы может быть только то, что готовят в семье Тори. — Дашь рецептик? — показываю вилкой на содержимое контейнера. — После того, как ты ответишь на вопрос. Где кофе, Пит? Чёрт… забыл про кофе. Да и монеток в кармане пиджака нет. В лифте я представлял вульву, а не прорезь под железные деньги на аппарате. — Прости, Тори… я… я сейчас. Галстук под шеей расслаблен, голова опущена, струя пота течёт по левому виску. — Всё в порядке, Пит, — Тори проводит рукой по тыльной стороне ладони, не задевая кольцо на безымянном пальце, — я схожу. Возбуждение пропало, как только моя нога ступила в кабинет менеджера по связям с инвесторами. Видимо, оно встретилось где-то со злобой, и теперь они вдвоём успокаивают Джоан в туалете, поддерживая за плечи и вытирая сопли. «Ты его получишь», — говорит злоба в левое ухо. «Не отчаивайся», — подначивает возбуждение в правое ухо. — Я — плохой отец, — выскакивает правда, когда я лежу на кожаном диване, закинув стопы на подлокотник. Полупустой стаканчик с кофе на полу. Тори за столом. — Почему ты так решил? — Он боится меня. Он не смеётся. Он не улыбается. Он делает то, что я ему скажу. — Кого-то Майкл мне напоминает, — Тори смотрит с ехидством. — Я ведь люблю его, очень сильно люблю. Не могу я тискать его и зацеловывать. Ты же знаешь, Тори, я не такой. — Мы дружим с тобой, Пит, девять лет. Из этих девяти лет я была знакома с Изабеллой четыре года. Не помню, что вы целовались передо мной или обнимались, когда мы частенько гостили друг у друга. — Не люблю показывать на людях чувства, — закрываю глаза ладонью, чтобы Тори не увидела печаль от воспоминаний по жене. — Потому что ты — бесчувственная скотина. — Я ещё и ужасный муж, — делаю вывод, опираясь на слова Тори. — Такого я не говорила, — она сверлит меня взглядом. На ней чёрное платье: глубокое декольте и толстые бретельки. Шею, как и плечи, украшают веснушки. Она не ласкает себя, но от вида женщины в чёрном платье я забываю о покойной жене. Я не смог в полную силу полюбить Майкла, потому что его мама умерла. — Тори, как стать нежным? — руки под головой пережимают шею: пускай кровь остаётся в верхней части тела, а не уплывает вниз. — Ты спрашиваешь о нежности, но не о страсти, — задумчиво произносит она. — При чём тут страсть? — После страсти наступает нежность. Выплеснешь наружу страсть — появится нежность. Это как секс. Сначала вы вытворяете не пойми что, а потом она лежит у тебя на груди как в ни в чём не бывало, а ты обнимаешь её. — Майклу не нужна мама, — наотрез заявляю. — Я не буду искать ему маму. Мама Майкла умерла. — Ты злой, Питер. Злые люди — неудовлетворённые. Я приподнимаюсь и сажусь на диване, делаю несколько глотков кофе. Он остыл, как и я. Когда-то мужчина в сером костюме был страстным, а со временем остыл и стал горчить. — Почему Белла меня полюбила? — Почему ты полюбил Беллу? Я смотрю на Тори и понимаю, что она абсолютно не похожа на покойную жену. Нет, Тори другая, но почему-то она мне нравится. — Я полюбил Беллу, потому что она полюбила меня первой. — Позволь человеку полюбить тебя. — Не может быть эротики и счастья без крови, страданий и смерти, — перевожу взгляд с Тори на зашитый порез от балисонга. — И харакири — неизбежный и прекрасный итог жизни. Тори покидает рабочее место и присаживается ко мне на диван. Она обнимает меня. Хочется положить голову ей на плечо, хочется обнять в ответ. Я замечаю чёрный бюстгальтер и останавливаю мысли просунуть в декольте руку. — Бери Майкла, и приезжайте в субботу к нам в гости. — Нет, — качаю головой, — у тебя мама пожилая. Майкл может заиграться с Кристи, и у твоей матери случится сердечный приступ. — Не забирай у Майкла детство, Пит, — Тори сжимает мою шею, от этой грубости колет в брюках. — Он не виноват, что ты до сих пор страдаешь без Беллы. Отдай мне Майкла в субботу — мы поедем в парк развлечений. Ребёнку нужно получать радостные эмоции, ему нужно выплёскивать энергию. Захочешь — присоединишься к нам. Почему с Уолтером нет таких проблем? Жертве есть куда деть свою энергию, да и мне тоже. С незнакомым парнем я нахожу общий язык быстрее, чем с родным сыном. Хотя Уолтер недалеко ушёл по интеллекту от Майкла. Вечером дверь открывается. Я уверен, не для того, чтобы принести ужин. Считать минуты было бесполезно — пришлось ориентироваться по приближающемуся закату. Дверь открылась, но не закрылась. Каблуки стучат по полу. Наверняка похититель обратил внимание на полупустую бутылку воды. А теперь успокоиться: заставить сердце медленнее стучать и вдыхать воздух раз в несколько секунд. Я чувствую его пальцы на шее — проверяет пульс. Спокойно. Всё получится. Ещё чуть-чуть. Трогает меня, а затем поднимает. Расслабиться. Во время сна ты не напряжён. А похититель довольно крепкий мужчина. С учётом его роста и веса он без особых усилий поднял меня и закинул на плечо. Мои ноги у него впереди, моя голова на уровне задницы в чёрных брюках, а нет, это не брюки — это джинсы. Одеваешься похуже ради водных процедур? Держит за бёдра и за спину. Наружу. Головой особо нельзя двигать. Я замечаю такой же пол в коридоре, как и в моей камере, точно такие же стены. Первая мысль — бункер. У тебя бункер в подвале? Окно в коридоре — слабый свет поступает с обратной стороны. Помещение, в котором я нахожусь, не освещено. Меня подбрасывают, чтобы лучше удержать. Лестница. А вот лестница деревянная — насчитываю пятнадцать ступенек. Воздух становится иным — ощущаю настоящий воздух. Холл, коридор, что это? Неоднозначные повороты: угловатое помещение. Снова нет как такового освещения, лампы или подсвечники являются источником света. Судя по полу и стуку каблуков — это ламинат или паркет светлого цвета. Двигать глазами, а не головой. Отделка стен дорогая: панели вместо обоев. Фотографии? Нет, картины в рамах и статуэтки на полках. Это коридор с закрытыми комнатами. Меня опять подбрасывают. Снова лестница? Да, идём на второй этаж. Запах грибов преследует. Готовишь ужин? Я не против грибов — так, к сведению. Лестница угловая и снова коридор. Опять темнота. Уличные фонари освещают дом через окна. Двери в цвет горького шоколада — двери закрыты. В какой комнате ты прячешь сына? Там, где горит свет? Полоса на полу под одной из дверей. Я не слышу, чтобы работала техника. Внизу не шумит холодильник, здесь не играет телевизор. Только шаги по дереву и тяжёлое дыхание похитителя. Ага, ты живёшь в двухэтажном доме с подвалом. Остановка. Мы пришли. Белая плитка под ногами, белый унитаз и подвесная раковина с золотым смесителем, куча шкафчиков и полочек. Ничего себе! Хорошо устроился! Меня кладут на пол — приходится закрыть глаза и довериться ощущениям. Первое — кеды с носками. Мне кажется, или мои пятки шершавые, а его руки нежные? Второе — футболка. Снимает кое-как, мог бы и поаккуратнее обращаться, чуть плечевой сустав не вывихнул. Третье — джинсы. Кнопка, ширинка, стягивает. Последнее и самое страшное — трусы. Справляется с ними так же, как и с джинсами. Надеюсь, ты меня не рассматриваешь. Пахнет? Слава Богу, Бог дал мне большой нос! Ни…чем. Ничем не пахнет. Соль для ванны, видимо, в этом доме не предусмотрена. Меня хватают под мышки и приподнимают. Позвоночник хрустнул из-за того, что похититель стукнул спиной о бортик. Ужасно хочется открыть глаза, потому что происходит что-то странное: меня поддерживают за плечи и перекидывают ноги. Вода! Как прекрасно прикосновение горячей воды! Непонятная ванна, потому что я не лежу в полный рост и под задницей чувствую круглые выпуклости. Я сижу. Это ванна для гномов? Ты не рассчитывал, что я такой высокий? Вода включается — рядом со мной шумит смеситель. Чувствую руки на себе: на животе, на груди. Намачивает голову. Задевает соски — надеюсь, они несильно затвердели — и переходит на бицепсы. Таким образом похититель смывает с меня первый слой грязи и пота. Его руки опускаются на бёдра. В этот момент главное — не возбудиться, потому что касания весьма приятные, а спящие люди... спящие мужчины порой возбуждаются. Не думай, что мне снится эротический сон, мне, правда, нравится, как ты проводишь ладонями по бёдрам. Холодная жидкость капает на макушку. Это не сперма, а шампунь. Даже не знаю, можно ли семенем вымыть волосы? Определённый эффект сперма даст, но насчёт чистоты стоит задуматься. Похититель нежен — аккуратно втирает всеми пальцами шампунь, протирает лоб, чтобы «в глазки не попало». А какой у меня шампунь? Детский? Какие животные нарисованы на упаковке? Пахнет дыней. Хочешь, чтобы я был сладеньким? Это кайф — вот так лежишь, а тебя моют. Чувствую себя немощным и желанным, потому что к обычной жертве похититель не будет относиться с таким трепетом. Мочалка и гель с ароматом кофе. Это шутка? Ты тоже шутник?! Жёсткая щётка сдирает с меня кожу. Полегче-полегче! Сына ты тоже так натираешь, или он у тебя сам моется? По раздражённым участкам проходится гладкой поверхностью, словно зализывает раны. Не могу определить, какая часть тела в приоритете, но паховую область мочалкой не касается, а вот его руки заманчиво обхватывают мои член с мошонкой. Это иной вид эротики: я не связан, но пошевелиться не могу, глаза закрыты не повязкой, но разглядеть происходящее действие я не смею. Интересно, как ты будешь тереть мне спинку и чистить между булок? Представление занимательное, но пора открывать глаза. Передо мной похититель в чёрной футболке и белой маске: чёрные рога, чёрные губы в оскале и такие же зубы, чёрные прорези для ярко-синих глаз — в холодном освещении твои глаза невероятны, чёрные пятна на лбу и чёрные узоры. Это волосы? Рога крепятся к нарисованным волосам? — А ведёрка с игрушками у Вас нет? Я бы не отказался искупать резиновых зверюшек. — Так и знал, — губы и белые зубы видны через приоткрытый рот чудовища. Похититель достаёт из кармана джинс предмет длинной в два пальца — это чёрный балисонг. Откидывает — разворачивает — забрасывает. Базовое открывание. Опускает лезвие и приставляет к горлу под кадыком. Это происходит молниеносно, но страх успевает наброситься на меня. — Думал, я не пойму? — надавливаю лезвие. — Посчитал, не додумаюсь, что ты вылил половину бутылки в ведро? — Уолтер хватается за бортики джакузи. — Проверку не прошёл, — переворачиваю лезвие плашмя и провожу по горлу гладкой стороной, останавливаюсь кончиком клинка возле ярёмной вены. — Поэтому надели маску? В первый раз были без неё? — Я надел маску, когда увидел, как дёрнулся твой нос, стоило воде политься из крана. Боишься неожиданных звуков? — под ухом быстро закрываю и открываю балисонг — Уолтер трясёт серьгой и щурится. — Вы любите Японию и самураев? — он отпускает бортики джакузи и прячет руки под воду. — Я люблю демонов, и перед тобой Ханья, — выключаю кран, но нож с шеи не убираю. — Вы убьёте меня за то, что я обманул Вас? — карие глаза обретают смелость. — Мне лестно, что Вы ухаживаете за мной, но помыться и сам в состоянии. Или Вам доставляет удовольствие лапать меня и брить? Кстати, бритвенный станок подготовлен? Я могу помочь Вам и раздвинуть задницу, а также подержать член, чтобы Вы выбрили мне яйца. — Смелый, — убираю балисонг и закрываю, — смелый и глупый Уолтер. Ты ничего не понимаешь, — крошечная капля крови появляется на шее — я слегка его кольнул, словно укусил. — Что ты хочешь? — присаживаюсь на унитаз и верчу закрытый нож. — Наружу? Будешь бегать по дому в поисках выхода или выпрыгнешь в окно прям так? — киваю на голое тело. — Интересно, как Вы потащите меня обратно в подвал? Стукнете головой о толчок или о раковину? А может… ударите лезвием, — Уолтер показывает на грудь, — прямо в сердце? Сейчас Майкл в своей комнате слушает сказку через наушники. Сын ничего не слышит, что происходит в доме. Я успею остановить Уолтера, если он сделает неверный шаг. — Я много читаю. Мне нравится узнавать новое. Недалеко от моего дома магазинчик с японской атрибутикой. Да, мне нравятся маски — они придают театрализованность твоему заточению. Маска Ханья — это женщина, превратившаяся в демона. Белый цвет означает аристократичность её рода. — О-о, да, Вы богатенький, судя по интерьеру дома, и статный из-за итальянской крови, — Уолтер смывает остатки геля. Трогает не интимно, но увлекательно. Мне нравится, как он проводит по груди. — У мужчины жажда стать красивее совсем иной природы, чем у женщины: это всегда желание смерти. Ты хочешь стать красивым, Уолтер? — резко раскрываю балисонг. — Умереть прямо сейчас? — он перестаёт себя мыть. — Можно тогда полежать пять минут в ванне перед смертью? — Это джакузи. — Не очень удобная, признаться честно, — хмурит брови и сжимает губы. — Смерть — мгновенная, вездесущая, всегда стоящая рядом. По-моему, это единственная подлинно соблазнительная, подлинно захватывающая, подлинно эротическая концепция. — После того, как меня убьёте, сходите к психиатру. Страшно мне за Вашего сына. — Ты не увидишь свою старость. — Не люблю дряхлость. В старости все страшные. Смерть по молодости — это вариант. — Моя знакомая предпочитает секс со стариками. У тебя было что-то подобное? — Одному богатенькому клиенту понравилось моё обслуживание в кофейне. После смены он мне вставил за штуку баксов. — И как оно было? — Никак. Ударил несколько раз своим «изюмом» в анус и всё. В 80 лет нет эрекции. — Максимальная разница с партнёром? — Это был мужчина. Ему на тот момент исполнилось 50 лет. — А тебе? — поднимаю левую бровь, но Уолтер этого не видит из-за маски. — А мне — 16. — Зачем? — Он был похож на Джека Николсона. В тот момент мне очень нравился этот актёр, и я мечтал быть… мечтал быть с Джеком Николсоном. — Как был глупым, таким и остался. — Обмануть Вас всё же удалось, — Уолтер зачерпывает ладошкой воду и глотает. — Простите, весь день ничего не пил, кроме кофе. — Ты очень сильно меня расстроил, Уолтер, — встаю с унитаза и перекладываю в правую руку балисонг. — В этом доме такое поведение недопустимо, — сажусь на корточки перед джакузи и облокачиваюсь на бортики. — Отшлёпаете меня маленьким ножичком? — Нет-нет, подобное мне неинтересно. Однако, как ты сказал «ножичек», мы используем. Уолтер, в знак протеста и того, что тебе не нравится, как с тобой обращается твой лорд, я приговариваю тебя к харакири. Я не успеваю приподняться в долбаной джакузи, как к животу подставляют «бабочку». — Тс-тс-тс, — доносится из белой маски. — Ты же не хочешь умереть погано? Нужно уйти красиво и с честью. — Какого?… — Необходимо сделать два надреза, — похититель показывает пальцы, — первый: горизонтальный — от одного бока к другому, — холодный кончик чёрного балисонга проходится по линии над лобком, — второй: вертикальный — от груди до пупка, — похож на разрез при вскрытии человека. — Это должен сделать ты, но прости, я тебе не доверяю, поэтому сделаю сам, чтоб наверняка. Увы, кайсяку я не стану и голову тебе в завершении не отрублю. Так что, пожалуйста, умри достойно. — Нет-нет-нет! Острое лезвие быстрым движением распарывает низ живота — это как порез бумагой, но больнее. Кровь медленно выливается и тонкими струями ложится на лобковые волосы. Почему-то не холодно — возможно, из-за нахождения в горячей воде. — Сфотографировать тебя, Уолтер?! — кричит похититель в белой маске. — Послать фотографии твоего распоротого брюха мамочке и папочке?! Что удивит их больше: дыра в животе или плачущие глазки сыночка?! Скажи мне, Уолтер! — я не смотрю на него, смотрю на кровь, что вытекает из меня. — Скажи, почему я тебе не засадил по рукоятку?! Почему твои кишки сейчас не заполняют мою джакузи?! — он со всей силы ударяет рукой по воде, как будто приводит меня в чувства. Порез неглубокий. Да, я чувствую жуткий дискомфорт, но, раздвинув края раны, понимаю, что похититель не добрался ножом до плоти — это жир! Ха-ха-ха! Он надрезал жировую складку или прослойку. Домашняя пища принесла плоды в виде отложений. Вообще ничего не понимаю! Это обратная сторона смерти или страха? — «Исключительная форма мастурбации» — так назвали самоубийство Юкио Мисимо, — голос похитителя звучит как прежде: спокойно, гнев ушёл. — Его отрубленная башка красовалась в газетах, потому что он так попросил. Тебе нравится, Уолтер? — балисонг указывает на порез. — Помастурбируем вместе на это? — зачерпывает воду и смывает кровь, новая появляется мгновенно, но её гораздо меньше по количеству. Похититель наклоняется, берёт меня под затылок и над ухом шепчет: — Кровь, эротика и прекрасное. А дальше происходит нечто абсолютно странное: я чувствую влажный язык на шее. Не один раз, несколько. Меня облизывает животное. — Юкио Мисимо, — похититель отдаляется, — тащился от трёх вещей: белых перчаток, волос под мышками и запаха пота. — Больной ублюдок, — выдавливаю из себя с тяжёлым придыханием. — Гений японской и мировой литературы, — он встаёт в полный рост перед джакузи. — Мисимо умел видеть красоту. Ключ к пониманию Мисимы был во взгляде, которым он смотрел на самого себя: этот взгляд понимал и ценил прекрасное, а перед ним постоянно представало нечто безобразное. В 1963-м году японец предстал на фотографиях в образе Святого Себастьяна, чей обнажённый торс был утыкан стрелами. Глядя на снимки сказали: «Наиболее совершенным произведением искусства Мисимы стал он сам». Мне не нравится тело гениального человека, меня привлекает твоя фигура, Уолтер. — И чем оно пахнет? — Влагалищем после физических нагрузок — мускусом. — А я думал, кофе. — Я предпочитаю резкие запахи. Он стоит передо мной — кажется таким высоким. Похититель перекладывает балисонг в левую руку и расстёгивает ширинку на джинсах. — Ты огорчил меня, Уолтер, — вытаскивает наружу член, струя мочи сливается с водой и кровью. Это наказание — особенное. Журчание бьёт по ушам. Мы не смотрим на половой орган, а встречаемся взглядами. Мне не важно, возбуждён ты или нет, мне плевать, что ты испражняешься практически на мои бёдра. — Я — очень ранимый человек. — И это Ваши слёзы сейчас льются на меня? Трижды стряхивает и убирает член. Небольшой и мягкий. Я могу сделать «это» прямо сейчас. Мне плевать на то, что ты делал прежде. Справимся без лубриканта? Держась за бортики, я приближаюсь и встаю на колени. Мокрые ладони ведут снизу вверх по чёрным джинсам, оставляя влажные следы на ткани. Балисонг в левой руке волнительно трясётся. — Ваше лицо переменчиво. Передо мной был гнев, а теперь печаль. Почему? — подушечки пальцев останавливаются на ремне, между ладоней под ширинкой ощущается уверенный бугор. — Ханья используется в театре Но. Подобная маска выглядит агрессивно, если смотреть на неё сверху, а если под другим углом — снизу, она выглядит страдающей и измученной. Опираясь на левую ногу и держась за ремень, я поднимаюсь. Новые струи крови вытекают из живота. Похититель ниже меня ростом — его нос на уровне моих губ. Страдание превратилось в ярость. Синие глаза остались неизменными. Мне нравится наблюдать кусочки твоей кожи через прорези. Извини, мне мало ушей, шеи и мужественных рук. Спасибо, что открываешься постепенно. — Я вижу агрессию, а Ваш сын — мучения? — Человеческие эмоции сложны. Любовь может превращаться в ненависть, гнев убивает любовь, а месть приносит разочарование. — Я больше Вас не разочарую. Уолтер берёт меня обеими руками за затылок. Безымянные и мизинцы на задней стороне шеи. Миловидное лицо с грубым носом приближается к маске. Соблазнительные губы вытягиваются и целуют в приоткрытый рот. Без языка. Искусственная плоть накрывается человеческим поцелуем. Уолтер понимает, что мои настоящие губы достаточно далеко, и он не почувствует нежного ответа. Глаза жертвы закрыты. Я не могу думать ни о чём другом, кроме щетинистой кожи и пальцах на затылке. Когда Уолтер медленно отдаляется, необъяснимым порывом мне хочется вытянуть губы и почувствовать хоть немного того, кого я чуть не убил. — Простите… — он делает шаг назад и вдыхает животом, из которого вытекает струя крови. — Пяти минут хватит тебе? Я готов дать не более десяти для того, чтобы ты почувствовал себя человеком в последний раз. Балисонг в руке не складывается. Уолтер непредсказуем. Он садится в джакузи и держится за живот — я занимаю место на унитазе. Майкл моется один. Мне проще оставить сына одного, чем пылкого Уолтера. — Я так понимаю, побриться Вы мне не разрешите. Из тумбочки достаю бритвенный станок, кладу сбоку на джакузи и возвращаюсь на место. Уолтер удивительный. Он смачивает лезвие пеной от геля и поднимает правую руку. — Это станок для лица. Уолтер замирает на пару секунд, но через мгновение продолжает занятие. — Вы, как долбанутый японец, тащитесь от растительности? — Я выбрил тебе анус. Как можешь охарактеризовать мои предпочтения? — Вы нюхаете и облизываете меня, — Уолтер быстрыми движениями справляется с правой рукой и поднимает левую. — У Вас пунктик на запахи и слюни. Важно то, какой запах источает моё тело, и сколько слюней Вы готовы оставить на коже. — Почему ты меня поцеловал? Уолтер смывает волосы с лезвия бритвы и стыдливо опускает глаза: — Давайте не будем об этом? Кофейная пена покрывает лицо, станок гладит щетину. Из тумбочки я достаю тюбик пасты и зубную щётку, кидаю предметы в джакузи — моя злоба не прошла. Удивительно, но поцелуй грязного рта меня абсолютно не смутил. — Ногти будешь стричь? — показываю маленькие ножнички с закруглёнными концами и кусачки. — А щипцов для кутикул у Вас нет? — базовое открывание. Откидываю — переворачиваю — закидываю. — Благодарю, — Уолтер протягивает руку ладошкой вверх, но я бросаю маникюрные принадлежности в воду. — Благодарю, — уверенней повторяет. Моё отведенное время вышло. Похититель достаёт из подвесного ящика полотенце и чистую одежду со словами: «Десять минут истекли». Вытираюсь я сам, но кровь на животе стереть не могу. — Встань ровно, руки за спину, и не шевелись, — безэмоциональный голос вылетает сквозь зубы. Похититель вытаскивает из выдвижного ящика под раковиной тюбик крема и катушку лейкопластыря. Густая мазь касается разреза — больно из-за раны, но вокруг полосы приятно из-за рук изверга. Надеюсь, это мне поможет. Длинная лента заклеивает горизонтальный след от харакири. Чёрные трусы, голубые джинсы, серые носки и тёмно-синяя футболка. Одежда пахнет кондиционером для белья со вкусом пиона. Живот продолжает болеть под пластырем. Футболку не заправляю, кеды не зашнуровываю. — Очень вкусно пахнет на первом этаже, — признаюсь, полностью одевшись. — Ризотто с грибами, которое ты не отведаешь. Я киваю, потому что это разумно с учётом моего обмана. — Надень это на глаза, — похититель передаёт грязные трусы. — Не хочу, чтобы ты разглядывал дом. — Вы будете вести меня за руку до подвала? — кое-как просовываю голову в штанину боксеров и отдалённо различаю окружение через тонкую ткань. — Подталкивать в спину ножом. Он не обманул. Не выйдя из ванной, я почувствовал кончик балисонга на уровне левой почки. Это коридор второго этажа. Темнота. Все двери закрыты. Я замечаю полоску света справа от себя — в этой комнате кто-то находится. Сколько секунд у меня есть? Через сколько секунд я умру? Два шага: на первый — снимаю с головы трусы, на второй — открываю комнату. Темноволосый мальчик в полосатой футболке сидит на кровати ко мне спиной. Это его сын. На третью секунду я получаю толчок в правое плечо и удар в левый висок, а после падаю, но моё тело подхватывают руки. И наступает тьма. Мы пришли к тому, с чего начинали. Сейчас Уолтер заперт в подвале. Джакузи вычищено, грязная одежда жертвы крутится в барабане машины. Я смыл с себя остатки невежества Уолтера и переоделся. Людям нельзя доверять. Люди обманывают. Майкл сидит в освещённой комнате. Я прыгаю к нему на кровать, и он падает спиной в мои объятия. — Как сказка? — снимаю с него наушники и проверяю аудиозапись на экране телефона. — Я бы испугался, если бы ко мне прилетел дядька с вентилятором на спине. — Почему? — убираю электронику подальше от ребёнка. — Потому что у него вентилятор на спине, пап. Этот дядька странный. Я ложусь на кровать удобнее и переворачиваю Майкла к себе лицом. Он не осмеливается меня поцеловать, поэтому я подбрасываю его и ловлю поцелуем в щёчку. Сын начинает улыбаться и смеяться. Даём волю эмоциям. Когда Майклу был годик, я точно так же его подбрасывал и ловил, а малыш громко смеялся. Ничего не изменилось за четыре года. — Ты не разрешаешь прыгать на кровати, — он прижимается ко мне и душит объятиями шею. — Прыгай на папе. И Майкл начинает прыгать, топоча маленькими ножками мне по животу и груди, не размыкая наших пальцев. Я ловлю его и перехватываю. Как младенца, качаю на руках и зацеловываю лицо: нос, щёчки, губы лоб. Тискаю, щекоча бока. — Ты сегодня добрый, — с улыбкой произносит Майкл. — Пойдём ужинать. Я ужасно хочу есть! — перебрасываю его на плечи, и вместе мы спускаемся на первый этаж. Я прикован к металлическому столу. Голова болит, живот ноет и щиплет. Длина цепей не позволяет снять кандалы. Лицо мокрое. С левой стороны стреляет в бровь. Между ног две бутылки воды. Луна освещает мою комнату. Нет тарелки с ужином, нет ведра со стульчаком. Я скован. Лишён еды, туалета и воды. В полуторах бутылках снотворное. На сколько меня вырубит? Я протираю щёку футболкой на плече — на тёмной ткани белые следы. Без еды, туалета и воды оставлен паренёк, прикованный к металлическому столу. На животе кровь, на лице сперма. Глупый. Глупый Уолтер.