Dolor

Отвратительная, мерзкая, гадкая как на вкус, так и на запах кровь. Такая же как и её обладатель. Темно-багряные сгустки стекают по подбородку, пачкая смазливую и до тошноты противную мордашку. А его наглая улыбка всё ещё не сходит с лица, ужасно раздражая. Нож сильнее проталкивают в печень, надавливая с достаточной силой доставить неимоверную боль, но не давая пока что умереть или потерять сознание. Какие у тебя ощущения? Как ты себя чувствуешь на грани смерти Осаму Дазай? Тебе приятно? У Дазая подкашиваются ноги и он падает на пол, инстинктивно закрывая рану, оставленную Фёдором и опирается на выставленную руку. Он часто кашляет, выплёвывая кровь, пачкая ею ковер. Достоевский стоит рядом наблюдая за этим жалким зрелищем сверху. Наблюдает за тем, как Дазай пытается подняться. Что заведомо было провальным решением. Фёдор наступает на его бледные пальцы на руке своим сапогом. До уха доносится слабое шипение. Убирает. А затем с новой силой бьёт по ним ещё раз. И ещё. Пока не слышит отчётливый вскрик. Спустя две минуты, пальцы были стоптаны в мясную кашу. Тебе нравится Осаму? Тишина. Она длилась всего минуту, но Дазай ощущал её как чёртову вечность. Глаза закрыты. Тело не слушалось, всё ужасно болело, он не чувствовал своей руки. Даже смотреть не обязательно, он и так прекрасно понимал во что она превратилась. Он почувствовал как рядом что-то опустилось. Достоевский присел возле него на корточки. Он снова наблюдал. Завороженно, словно за картиной, изучая, подмечая все мельчайшие детали, он любовался. Но в то же время он писал эту картину.  Протянув свою бледную костлявую руку к лицу Осаму, он притянул того за подбородок заставляя посмотреть на него. Но глаза Дазая по-прежнему были закрыты. Это нежелание, отрицание, неприятие того, кого он увидит, оно жгло, прожигало что-то внутри, хотя внутри сейчас были лишь медленно замедляющие свой ход органы и вытекающая из него кровь. Он почувствовал лёгкое поглаживание по щеке. Ах, эта приятная, обманчивая ласка и нежность, за которыми последует огромная, адская и жгучая боль. Как же это было знакомо. И Дазай невольно поддался, неуклюже, но без страха, ластился к руке. А в ответ лишь усмешка. – Открой глаза, Осаму, – приятный, бархатный голос шепчет в ухо, обжигая теплым дыхание, вызывая дрожь.  К горлу Дазая подкатывает новый ком сгустка отвратительной крови и желчи, но он сдержался, рвано выдыхая тихое: – Нет. Он не хочет смотреть в эти глаза. Глаза самого Дьявола, что похожи на прекрасные фиолетовые самоцветы. Но в то же время глаза, наполненные отвращением и безразличием. И от этого становится невыносимо. От его лица убирают руки. Фёдор встаёт на ноги, неудовлетворённый ответом Дазая. Секунда, чтобы опомниться, две, чтобы осознать. Его со всей силы бьют тяжёлым каблуком сапога в живот. Вырывая громкий крик и рефлекторно от этого он открывает глаза. Боль. Она везде. Ужасно, отвратительно, тошно, омерзительно. Ещё один резкий удар. Крика не последовало. Но в уголках глаз скопились слезы, так и рвущиеся побежать маленькими ручейками по щекам. Ещё удар, и влага стекает по лицу уже бурной рекой. – Х... хв..., – Дазай, что-то невнятно произносит, но его не слышат. Он смотрит снизу вверх на Фёдора заносящего ногу для очередного удара. Невольно в голове всплывает воспоминание со времён мафии. Их захватили в плен. Группировка, вставшая против них, была сильна и довольно неплохо продумала план действий. Тогда их пытали, избивали, совали иголки под ногти, кому-то срезали кожу, ломали пальцы и другие конечности, но даже по фатальной ошибке попав туда Дазай практически не проронил ни звука и игнорировал всю ту боль, что причиняли пытки. Тогда почему ему так больно от ударов Фёдора? – Ты плачешь Осаму, – голос разноситься откуда-то сверху. Под его глазом проводят большим пальцем стирая солёные дорожки. Достоевский пробует эти слёзы, ощущая горечь на своем языке, – Твои слёзы так же отвратны, как и ты. Собрав остатки сил в пока что здоровой руке, Осаму делает по его мнению самое глупое, что он мог бы сейчас сделать. Мгновение, в тишине раздается тихий шлепок. Пощёчина не была сильной, не отдавала болью. Но Демон зло улыбнулся, наклоняя голову в бок. – Ошибка. Раздался смех. Возможно это была истерика, возможно психоз, но Осаму смеялся, смеялся сквозь слезы, с болью во всем теле. Как жалко он сейчас выглядит. Как же ничтожны были его мысли. Но почему внутри всё ещё что-то жгло грудную клетку. Возможно сердце делает последние удары? Ах, какова же она смерть? Как крепко обнимет его та, к кому он так торопился? Её объятия будут похожи на объятия Фёдора? Будут доставлять эту колючую нежность и сладкую боль?  Достоевский пинком перевернул окровавленного Дазая на спину, садясь сверху на его бедра. Берет оставленный недалеко нож, подставляет его к горлу, сначала лишь сверху разрезая ткань рубашки, а потом к узлу бинта. Медленно разматывает, оставляя часть на горле, но обнажая большой шрам в виде полумесяца. Проводит по нему пальцем, а затем кончиком лезвия, стремительно надавливая сильнее, отчего кровь текла быстрее. Он сдавливает его горло своими руками, ускоряя процесс, но при этом делая его мучительней. – Тебе нравится? Тебе приятно? – вопросы сопровождаются безумной улыбкой, – Ты ждал этого? Ты ждал "этого"? На что ты надеялся? Скажи мне, Осаму. Тебе нравятся твои ощущения? Осаму уже ничего не может ответить. Рука из последних сил тянется вверх, но падает на половине пути и уже не может начать сначала. Все силы стремительно покидают тело, не давая и шанса. Руки Фёдора сильнее сжимают ему горло, а кончик фаланги пальца даже немного пролезает под слой человеческой кожи. Вздохи Дазая практически не ощущаются. Но кажется до слуха Достоевского донёсся звук, напоминающее одно очень странное и бредовое слово. Он списал его на то, что ему просто послышалось. Дазай больше не дышал. Не двигался, не сопротивлялся. Он умер. Освободился от земных оков. Глаза остались открыты, и Федор потянулся к ним. Нет. Не для того, чтобы закрыть. Аккуратно одной рукой подняв верхнее веко и слегка надавив, другой рукой он провернул вокруг глазного яблока пальцами и вытащил его из-под кожи, отрывая нервы. Поднял его, подставляя под лучик света, проникающего в комнату. Он смотрел на него как на переливающийся в свете драгоценный камень. Прекрасный камень. – Я сохраню его на память. Ты же не против? – ответа не последовало, – Я рад. Он снова окинул взглядом труп. Такой красивый, когда не дышит. Такой хрупкий. Осторожно положив руку ему на макушку, он аккуратно погладил его, так нежно, с таким трепетом. Тебе не хватало этого при жизни Осаму? Он наклонился к его лицу, опуская руку с макушки на щёку. Гладит, осторожно, словно Дазай и не умер только что, а просто спал, и Фёдор боялся его разбудить. Поцеловал в лоб, в кончик носа, в закрытое веко без глазного яблока, что обливалось кровью. Он застыл напротив его губ. Ты хочешь чтобы я поцеловал тебя Осаму? Он припадает к холодным мертвым губам, сначала лишь пробуя, а потом скользнул по ним кончиком языка, постепенно углубляя. Челюсть была сжата, что сильно мешало продолжить, поэтому пришлось запрокинуть голову Дазая назад, придерживая щеки и продолжить начатое в таком положении. Было необычно. Непривычно. А тебе понравился наш поцелуй Осаму? – Ты был прав. Смерть тебе к лицу.  Снова взяв нож он разрезал рубашку до конца. Столько крови. Нижняя часть прилипла к телу, но оторвав и отбросив её подальше Достоевский принялся изучать открывшийся ему торс. Практически всё покрывали бинты. Они раздражали загораживая обзор на тело. Хотя сейчас его куда больше интересовало не оно. Он сделал разрез в области груди отрывая кусок плоти, проникая пальцами внутрь, поглаживая кости ребер и залезая под них, доставая до сердца. Проталкивая внутрь нож он обрезал ближайшие сосуды и мышцы. Спустя пару минут он достал мертвое сердце. – Оказалось, что оно у тебя было, Осаму. Я избавил тебя от него. Что ты теперь чувствуешь? – эта ласковая улыбка никак не вязалась с тем, что только что произошло. Словно недавнее безумие, вдруг неожиданно куда-то пропало. Пауза. Ровный вдох и такой же выдох. Фёдор положил свою окровавленную ладонь на ледяную щёку Дазая. – Тебе больше не будет больно.