черный кролик, бездонная яма

      Отвратительно.       Все и сразу, от начала и до конца — отвратительный день, отвратительный вечер, отвратительный порядок развешанных на стене картин. Сережа думает — в чем была проблема нанять хорошего дизайнера?, — Сережу раздражает каждый сантиметр ресторана. Пустота у входа; слишком улыбчивая хостес; яркий свет; опаздывающий официант.       Хочется простого — хорошо провести вечер. Выпить бокал красного вина, насладиться хорошей компанией после, выключить телефон. Сломать кому-нибудь кости и выпустить пар.       Видимо — не сегодня. И не завтра. И не через день после.       Когда на твоих плечах лежит одна пятая от всей логистики Москвы, хороших вечеров не бывает. Бывает только работа, после которой снова работа, а после нее лишь постоянное желание выбить кому-нибудь зубы; стереть кости; вмять лица. Иногда Сережа может себе это позволить — раза три в месяц, — но желание возникает чаще, чем возможность. «Вспышки агрессии на фоне стресса» — словами психолога, которому за час уходит больше, чем хорошей проститутке с третьяковки; помощи от первого меньше, чем от второго.       Сережа думает — разговоры с самим собой по утрам действенны в несколько раз меньше, чем пальцы на чужой шее; немного сдавливают, оставляют красный след, чувствуют ровное быстро ускоряющееся биение пульса; следующий за ним кашель. Главное — не передавить, а остальное преходящее, как хорошая еда, вкусное вино и люди.       Его часы блестят в приглушённом свете помещения — точно такое же временное удовольствие, два года назад почти также блестели на его костяшках чужие слезы и зубы. Сережа пальцами хватает галстук у основания и слегка оттягивает; откидывается на спинку стула устало, выдыхает. Душно. Джазовая певичка, — девочка с неестественными волнами, никогда не слышавшая настоящий орлеанский джаз, — сегодня раздражает, поет слишком громко — Сережа в этом заведении проводит каждую вторую субботу месяца и знает его как свои пять пальцев.       Он щелкает пальцами — неуважительно и грубо, впрочем, ему не до манер и правил, — подзывая официанта.       Новичок. Острый взгляд, ухмылка, отсутствие страха. Длинная челка, невпопад падающая на лоб, искусанные губы — ранки наверняка саднят. Мальчик — не больше двадцати трех, потому что кожа все еще юно блестит, но больше девятнадцати, потому что возле глаз остаются мимические морщины, — держит спину ровно, плечи расправлены; фартук без единой складочки. Он спрашивает: — Меня зовут Иван, сегодня я буду вашим официантом. Вы уже определились с заказом?       Голос как у бляди.       А сам взгляд с салфеток на столе не сводит. Почти будто на нервах, но этого не показывает — может, на кухне предупредили, что за гость, но он гордый. Или пытается таким казаться, и Сережа много таких знает — знал, — они долго хохлились и улыбались до первой крови; потом только плакали и что-то через губы мычали. Не то, чтобы это важно сейчас, не то, чтобы он и сейчас этим занимался; просто внезапно вспомнилось. Наваждение, мираж, воспоминания годовой зрелости.       Сережа не отвечает — немного тянет время, становится интересно, сколько он выдержит. Ваня в меру худой — стройный, подтянутый, — может быть занимается каким-нибудь любительским спортом, но не одержимо тягает железо в зале. Сереже такие нравится: он называет это золотой серединой и смотрит, как Ванечка — почему-то хочется именно так, а не сухим Иван, — рвано облизывает покрасневшие губы. — Бутылочку этого, — Сережа тыкает в меню, не глядя, — стейк оленины, медиум, и что-нибудь по зелени. — Могу предложить авторский салат от шефа.       Сережа кивает, Ваня все записывает и скрывается на кухне; смотрит ему вслед и провожает взглядом. Старается подумать о работе — завтрашнем контракте, сегодняшнем увольнении своего зама, — но в голове навязчивым образом застывает только одно.       Его пальцы на Ваниной шее; его рука на его волосах, отдающих серебром в холодном цвете здешних ламп. Почему-то хочется его за них схватить — накрутить на кулак отдельные пряди и, Сережа внезапно представляет эту картину и в нее влюбляется, Ване определенно бы была к лицу боль.       Чтобы на этом милом лице застыли слезы, в горле застрял скулеж; в уголках глаз — влага. Чтобы коленями на кафельный пол, со скребывающейся кожей, ссадины, алеющие коленки. Почему-то аппетит и на остальное пропадает, еда в горло не лезет от слова совсем. — Ваш салат, — Ваня появляется незаметно, окидывает Сережу снова своей приторно-нахальной ухмылкой, слегка кивает и снова уходит.       От него почему-то невозможно отвести взгляда. Он достаточно симпатичный — Сережа думает, — что-то среднее между теми, кому не трогают лицо за многозначные улыбки, и теми, кто стынет в номерах отелей пару дней, пока не найдут их труп. Ваня пересекает зал изящно и грациозно — наверное, за пару дней работы заучил расположение столов, — перегибается через барную стойку, что-то шепчет бармену — ткань его рубашки натягивается о просвечивающуюся реберную клетку и линию позвонков. Немного неприятно от того, что он со всеми и всем — хочется его только себе и для себя, что-то вроде того момента, когда покупаешь игрушку и не хочешь ее делить.       Сережа возвращается к салату. Пару раз вводит вилкой от угла к углу, размазывает кусок курицы по тарелке. Думает — жаль этот мальчик работает здесь, а не на третьяковке, — и в моменте он ловит себя на том, что хочет кого-нибудь ударить. Сломать нос или уволить уже нового заместителя.       А потом он слышит вскрик и треск лопающейся об пол бутылки вина; оборачивается скорее по инерции, чем действительно этого хочет.       Осколки на полу, размазанная по нему бордово-багряная жидкость; опрокинутый поднос. Ваня, посреди этого беспорядка, и подбегающий к нему менеджер. У него лицо — олицетворение слова злость и агрессия, и Сережа считает себя выше того, чтобы подслушивать чужие ссоры.       Даже если они интересные. ***       Сережа пробует десерт от шефа — другой официант приносит его, кланяется, «примите наши извинения за беспорядок», — которое на вкус оказывается неплохим. Что-то о свежих ягодах и импортированных сиропах, не суть важно. Может даже вкусным, но Сереже он кажется пустым, будто в нем чего-то не хватает.       Ванечки, например.       Его белой рубашки, мельтешащей у кухни и в зале, в приглушенном свете красных ламп; они оттеняли его бледную кожу в такой цвет, что его в моменте хотелось съесть — Сережа об этом как-то не думал, когда только его увидел. Сейчас осознал — не хватает этого. Развлечения; точки фокуса внимания; желания.       Сережа снова щелкает пальцами: подскакивает этот официант, прямая осанка, волосы назад, улыбка без какого-либо подтона — скука и серость, — и говорит: — Где предыдущий? Верните, пожалуйста, мне Ивана. — Хорошо, я его позову.       И уходит.       Все странно — Сережа думает. Разве они не должны драться за каждый стол, как вгрызающиеся друг другу в глотки собаки? За чаевые, выполненный план, что-нибудь еще.       Когда у его столика снова появляется Ваня, он все понимает. По гордому взгляду, уверенному в своей ярости, оскорбленности и обиде; как у ребенка. По пальцам, которыми он хрустит; по губам, что вымученно гнутся в улыбку, что больше похожа на оскал, полный огня и горечи. От его прежнего самодовольства не остается ни капли, и тогда Сереже впервые за вечер по-настоящему приятно — Сережа любит смотреть, как люди падают, Сережа легко читает людей. — Что-то ты лицо потерял, Ванечка. — Эта бутылка стоила сорок тысяч, — он говорит, отводя взгляд куда-то в сторону. Отчаянно. Его челка падает ему на глаза и он даже не пытается ее убрать, — конечно я, блять, расстроен работать половину месяца за просто так.       Сережа улыбается — так довольно, что это, должно быть, немного его пугает. Но он молчит — делает вид, что все еще чего-то стоит, — и не двигается. — Хочешь получить самые большие в своей жизни чаевые? ***       Туалеты здесь — кафель и мраморные стены, не менее глухой свет. Несколько зеркал напротив кабинок в минималистичном стиле — единственное, что выцепляет из окружения Сережа, прежде чем обернуться.       Его ухмылка словно яд. Тягучая, обволакивающая; слишком приторная, чтобы вглядываться. Он мажет взглядом ниже — верхняя пуговица на рабочей рубашке Вани всё ещё не застёгнута; чёрные брюки по силуэту стройных ног; искусанные губы опухли и наливаются кровью; яремная вена в шаговой доступности.       Сережу крашит сильнее, чем он думал. Он вжимает Ваню в раковину поясницей. Губами в чужие губы резко, лижет языком и кусает сразу — держит требовательно за подбородок, заставляя подчиниться. Он роняет шумный выдох. Пальцами — в чужие плечи, сжимает их немного; языком по влажным губам. Ваня отвечает на поцелуй резко и больно — кусается.       Щенок.       Ваня — сплошной парадокс, как Сереже кажется: выглядит уверенно и отчаянно; как самая настоящая блядь, и не то, что это никак в нем не отзывается.       Отзывается стягивающимся огнем в паху, натягивающейся тканью джинс, встающим членом; железная застежка неприятно на него давит. Они оба это видят, недолго переглядываются — напротив взгляд, ничем ни удивленный, немного слишком спокойный — и Сережа кивает на свою ширинку.       Есть что-то монотонное в том, как Ваня натягивает на лицо неестественную улыбку и падает на колени, разводя их шире — завтра они будут алые, как сейчас его пожеванные губы; и те, и те будут саднить, и будут царапины-ссадины, и от этой мысли стояк твердеет сильнее, — руки быстро справляются с замком и стягивают вниз штаны вместе с бельем, освобождая член. Он — твердый и толстый, с венами, обвивающими его основание, и головкой, влажно поблескивающей от предэякулята, оказывается в кольце его тонких пальцев; холодные, контрастом бьют по ощущениям. Сережу заметно неприятно дергает. Он легко шлепает по чужой голове, отталкивая. — Без рук.       Ваня сцепляет их за спиной, смотря снизу-вверх, не сводя взгляда. В нем — согласие на эту игру и собственная побежденная гордость, и это безумно Сереже нравится — то, как стремительно выбирает из высокой моральности и денег пачку зеленых в пару нулей; игра, в которой он выбирает участвовать сам и знает все правила: опустить глаза в пол — чтобы не злить, позволять и подчиняться. Он виновато изгибает брови и подставляет голову, так, как нужно, но Сережа слишком давно работает с людьми, чтобы знать — в нем этой покорности ровно столько же, сколько остатков гордости. Это его заводит и поэтому, наверное, Ваня сразу же захватил его внимание.       Ладонью по влажным спутанным волосам, их больно раздирая, пропуская через пальцы, Сережа его гладит, прежде чем собрать несколько прядей в кулак, сжимая: не так сильно, чтобы больно до слез, но и не безболезненно. Наклоняет его голову над членом и проводит головкой по приоткрытым губам, размазывая семя. Ваня на это только открывает рот шире и высовывает язык, пытаясь коснуться его кончиком. Играет и притворяется, что не умеет. — Давай мы не будем делать вид, что святые, — договор, который они заключают; сделка.       Он на это кивает, и в этом кивке прижимается к члену впритык, целует его влажно и мокро, прежде чем обхватить губами и всосать с хлюпом внутрь. Головка проскальзывает в теплый рот, прижимая язык к нижней десне, и Сережа громко выдыхает всей грудью, кладя руку парню на макушку. Ваня медленно качает головой, расслабляя горло, постепенно вбирает все больше и больше в рот. Его горячее дыхание опаляет лобок, когда член упирается в заднюю стенку его горла, дергается внутри — Сережа все еще играется с прядями на его затылке, наблюдая за быстро склеивающимися от слез ресницами и слюной, смешанной с семенем, вязкой и тягучей каплей стекающей из уголков губ. Один из них — тот, что с трещиной, — расходится вновь; наверное, немного жжет, но Ваня не подает вида. Только гортанно урчит, пуская по члену вибрации, от которых ощущения — до звезд перед глазами, — берет член до упора, и тот придавливает его корень языка, проскальзывая еще более внутрь рта.       Ваня касается влажного твердого члена кончиком языка и ведет им по головке, затем — по длине, вырисовывая узоры поверх рисунков вен; его несдержанные горячие выдохи щекочут чувствительную кожу паха. Он скользит мокрыми губами по члену, заглатывая глубже, а затем выпускает его из рта и слизывает по его поверхности вязкую смазку, поддевая крайнюю плоть. Сережа гладит его по макушке, растрепывает волосы, вдоль линии челюсти ведет рукой и мягко чешет подбородок как какой-то собаке — он бы сказал куда лучше, чем тот авторский десерт, но неопределенно молчит, когда Ваня целует головку члена и нажимает языком на уретру; смотрит внимательно наверх в ожидании, пропускает за щеку.       Сережа сжимает кулак на его затылке и утыкает носом в пах, слышит где-то изнутри скулеж вперемешку со всхлипами. На секунду становится стыдно — за волосы, что он едва не снимает скальпом, — но горячая глотка заходится судорогой и Ваня мычит, сжимая член ртом; он тяжело дышит через нос, когда Сережа двигает его головой взад и вперед, не давая возможности отстраниться, несколько раз особенно глубоко толкаясь и царапая горло. Он чувствует, как его ведет, и кончает, изливаясь в рот.       Ваня ощущает чужую сперму во рту и давит рвотный рефлекс, её сглатывает. Его не тошнит, когда капли попадают на язык или зубы, самое неприятное — когда они щекочут язычок или верхнее горло, тогда верхняя часть лица гореть начинает, в попытках подавить спазм. Он старается проморгаться и прийти в себя, но голову кружит слишком сильно — его размазывает по полу от собственного стыда, когда член, все еще в его рту, пару раз дергается слабыми брызгами, прежде чем обмякает, — и оседает на пол, пытаясь восстановить дыхание.       Сережа оглядывает тело на полу — растрепавшиеся волосы, падающие на раскрасневшееся лицо, слюна, тонкой ниточкой свисающая с мокрых, липких губ, капающая на белый хлопок рубашки, — и ощущает, как низ живота снова стягивается в узел: Ване идут воспаленные, опухшие губы, красные коленки и внешний вид из категории выше положенного рейтинга. — Тебе идет. — Что? — Такой вид.       Сережа в целом мало отличается терпеливостью: он раскладывает Ваню на бортике унитаза в одной из кабинок. Он под ним стонет, немного барахтается — снова строит из себя недотрогу, но его свободные штаны показательно топорщатся в паху, на них расплывается небольшое пятнышко, когда Сережа с силой, до красных следов сжимает подбородок, вынуждая поднять голову наверх — когда Ваня смотрит снизу вверх, от возбуждения снова спирает дыхание. Не только от того, как чужие ноги болезненно разъезжаются, со скрипом по плиточному полу, но и от того, как он заталкивает язык за щеку, в глазах его — демоны играют по его воле. Сережа выпускает тяжелый выдох и говорит: — Мне надоело это, — опускает руки на рубашку, дергает ее вниз, и то же самое проделывает со штанами.       Ткань падает на пол, брюки остаются барахаться где-то у ног, но рубашку, наверное, уже не спасти — кусок ткани отлетел вместе с пуговицами. Ваня не сопротивляется. Ни тому, как по его груди ведут рукой, надавливая у сплетения ребер, ни тому, как заставляют прижаться к некрепкой перегородке между кабинок. Он не успевает проморгаться и прийти в себя — это Сережа понимает по неровно вздымающейся груди, но не то, чтобы его это волновало, — как он приставляет к его входу большой, влажный, истекающий естественной смазкой член, когда резко наматывает русые пряди на кулак и дергает. Ваня шипит — его переносицу расчерчивают мимические морщины, когда он хмурится от вспышки боли.       Сережа собирает смазку с члена и размазывает по сжимающемуся колечку мыщц. Не особо церемонясь, проталкивает палец внутрь под чужое шипение. Немного двигает, давит на тонкие, горячие стенки, прежде чем добавить второй.       Смотрит на его тело. Оно, худое, и оттого — неровностями в мышцах, гусиной кожей от холода. Рельеф его дрожащих от напряжения ног, тонкая бледная кожа, натянутая на выпирающие тазовые кости, ямки на бедрах, тенями западающие внутрь. Он любит то, что для других мерзкое-отвратительное — например, широко открытый в безмолвном стоне от боли рот Вани, из его углов которого стекает липкая слюна. Все, что он слышит — это хлюпы и стоны.       Его влажный взгляд и не менее мокрые губы; его дрожащие пальцы, хватающиеся за дверь кабинки, чтобы удержаться.       Сережа ведет по бедрам рукой, их мягкость очерчивается острой линией тазовых костей, взглядом мажет вдоль позвоночника, впадающего в оттененную холодным светом ложбинку.       Между ягодиц у Вани мокро блестит, естественная смазка, их пачкающая, неровно размазывается от ануса до его члена. Сережа не удерживает себя от того, чтобы вытащить пальцы с объемным чавкающим чпоком — и тело под рукой заходится волнами, мычанием и всхлипами. Растянутое кольцо тугих мышц призывно сжимается и разжимается, приглашая внутрь. Ваня знает, что делает: чувствует руки на тазовых косточках и отставляет задницу, прогибаясь в спине и еще больше раскрываясь.       Сережа пристраивает головку ко входу и входит резко, одним толчком, шлепаясь о бедра пахом, и Ваня в его руках заходится дрожью и что-то скулит, ударяясь о стенку. Внутри него — горячо и узко, он старательно сжимает Сережу внутри себя, и также старательно насаживается сам, пытается раскачаться в едином ритме, давится слюной. Сережа не особо на это обращает внимание: перед глазами застывает мутная пелена удовольствия, он чувствует, как от него сводит икры и тянет живот, когда слышит громкие стоны-крики, а тело под ним по температуре едва ли не обжигает. Он прикрывает глаза и быстро толкается — до липких шлепков их двух тел.       Сережа не особо старается позаботиться о других — думает больше о себе, чем о ком-либо другом, и ощущает себя меньше в туалете, чем в раю, но тело в его руках трясет слишком сильно — он видит, как Ваня тянет руку к своему члену, теперь опираясь на стенку только одной, и начинает быстро и грубо себе дрочить; Сережа немного сползает вниз и проникает внутрь под другим углом — касаясь простаты, — Ваня резко дергается и вскрикивает — больше немо мычит, давясь членом.       Ваня выглядит грязным и сладким одновременно. Не таким, что приторно-сахарно, скрипяще на зубах, а в идеальной пропорции сладости и горечи. Его лодыжки не тонкие и изящные, как у девушек, разворот его плеч не хрупкий и не маленький, его волосы не похожи на шелк, но Сереже хочется ближе: коснуться кожи, вдохнуть солоновато-неприятный запах пота на его мокром затылке, почувствовать испарину на его спине своей грудью. — Нельзя, чтобы нас услышали, да?       Ваня очень громкий — он почти кричит, когда Сережа входит полностью, и Сереже приходится опустить одну из ладоней ему на рот. Ваня мычит, дергается из стороны в сторону, слюнявит его пальцы.       А затем сам всасывает их внутрь, и от внезапного крышесносного ощущения чужого мягкого рта, сжимающихся вокруг его пальцев щек, Сережа почти готов кончить. Ваня сосет его пальцы, и каждый раз, когда он входит глубже, ногтями он чувствуют заднюю стенку чужого горла и утробные стоны — они вибрацией по телам расходятся.       Он прижимает его задницу сильнее к себе, продолжая глубоко двигаться в его тело — удары кожа о кожу, — старается снова проехаться по той точке, которую задевает ранее — сам не зная зачем. Внизу живота печет, огнем разливается и тянется будто узлом и, когда Ваня кончает на свою руку и пол, судорожно и неконтролируемо сжимаясь, ноги Сережи теряют свою силу, идут волнами приятной дрожи, заворачивающийся водоворотом ощущений ниже пояса; из головы как-то пропадает весь сегодняшний день, вместо контрактов и салата перед глазами застывает влага бледной спины и запах хлорки из унитаза. Чужие щиколотки и отросшие волосы, комками спутавшиеся на затылке; слюни на влажных губах, блестящие в теплом свете настенной лампы глаза цвета свежей травы.       Его член дергается еще раз, и он кончает с громким стоном, не вынимая. Ваня опадает на стенку полностью, — хорошо, что она не выпадает из петель, — рука на лицо, внутренняя сторона локтя на нос, скрываясь от окружающего мира; линия его лопаток сходится вместе и расходится от тяжелого дыхания, у этого нет четкого ритма. Какое-то время они молчат.       Молчание — кряхтение, шум за дверью, стук тела о стенку; попытки отдышаться; ресторан за дверью живет своей жизнью.       Сережа заглядывает в Ванины глаза, мутные и на ходу закрывающиеся, когда тот встает на трясущиеся ноги, и почти падает в его руки. — Оставишь свой номер на случай, если снова нужно будет оплатить разбитую бутылку?       Ваня мычит ему что-то в шею.       И улыбается.