Аномалия артерий земли и всеобъятной привязанности

      Извещение стало началом конца.       Шесть тысяч лет — и вся мудрость иссякла, позволив Мораксу влюбиться в смертного.       В Аяксе всегда было что-то особенное, непередаваемо ощутимое подсознательно: его улыбки, взгляд, полный обожания, шрамы на угловатых плечах и рёбрах, аккуратные — словно испуганные — касания пальцев к щеке. Аякс — таково было настоящее имя Предвестника Фатуи, и Чжунли слишком ярко помнит, как тот в этом признался, смущённо улыбнувшись и пожав плечами, словно это неважно. Опустив голову и шепча. И позволив себя держать за руку, и после — мягко поцеловать, сказав «спасибо».       Аякс — рыжее солнце небосвода, синее отчаянное море взгляда — обещал вернуться. Улыбнулся на прощание, сказав, что будет осторожен.       Но Фатуи не удосужились даже предупредить Чжунли о церемонии похорон — прислали постфактум. Злое, бесстрастное письмо казалось неудачной шуткой, но полный сожаления взгляд Итэра говорил строго полярное.       Просто не справился — не выдержал нагрузки дара бездны, грязного наследия, и сердце Аякса — такое молодое и тёплое-тёплое — остановилось.       Чжунли кажется, что он готов даже отобрать своё собственное у Царицы, чтобы попытаться вложить в хрупкую юношескую грудь, хоть и знает, что это уже никак не поможет. В груди Моракса — пустота, ничем более не заполняемая, и становится странно от этого чувства — если нет чему болеть, то почему болит так сильно?       Хутао даёт ему отпуск, и это даже смешно — Чжунли должен был брать выходные ради похода с Аяксом в горы адептов или просто ради объятий в солнечный выходной, потому что после — завтрак, после — поцелуи и смех, после — всё хорошо.       И этого больше нет. И самое ужасное — не будет никогда.       Чжунли малодушно считал, что после смерти Гуйчжун смирился с тем, что… существа вокруг него обычно очень скоротечны — не успеваешь оглянуться, и рядом никого не остаётся. Как оказалось, это совсем разные вещи: смириться с потерей в две тысячи лет, когда только-только стал Архонтом и у тебя есть ради чего жить — ради своих адептов, своих людей, своего города и своих тёплых скал; и в шесть тысяч — когда ничего больше нет.       Есть только Хутао с непривычно хмурым лицом — и ей это не идёт совсем, Ганьюй, избегающая взгляда, и он один — он, Чжунли, бесконечно старый и бесконечно уставший дракон, больше не знающий, что делать.       Сейчас — надеть идеально выглаженный пиджак, педантично заправить пустую кровать — ему даже не нужен сон, и теперь он спит ночами, потому что их больше не с кем разделить. Потом… что будет потом?       Чжунли живёт слишком долго. И знает слишком много. Делиться этим не хочется — и не с кем. Накатывает абсолютная глупость происходящего, и Чжунли идёт в Золотую палату, проклиная себя.       Почему его не было рядом? Он мог бы защитить его щитом, исцелить божественной энергией, остановить — что угодно, чтобы не дать голубым глазам Аякса стеклянно остановиться. Но всё, что он теперь может, это смотреть на аномалию артерий земли в Золотой палате, запечатлевшей Тарталью так ярко и так болезненно настояще, что в горле застревает ком.       — Такая возможность предоставляется не каждый день, правда? — родной голос бьёт под дых. — Что ж… удивите меня. Вы всегда можете сдаться. Обещаю, я буду хорошо с Вами обращаться.       Аякс посреди палаты кажется неправдоподобно реальным. Чжунли скрывается за щитом, подходя ближе, и ожидая сам неясно чего — словно эта копия сейчас прекратит бездумно его атаковать, подмигнёт и скажет «идёмте домой, сяньшен».       Ожидаемо, этого не происходит. Чжунли не может сделать и удара в ответ, и просто уходит оттуда.       ***       — Господин Чжунли, быть может, Вам нефритовых мешочков вынести? За мой счёт, — Сянлин добродушно улыбается, скрывая за пухлыми щёчками обеспокоенность. Чжунли медленно мотает головой и переводит на неё взгляд. — Вы просто… сидите так уже довольно давно.       — Правда? — Чжунли смаргивает наваждение. — Как давно?       Сянлин смущается, прижимая к себе поднос.       — Не знаю, мне кажется, с открытия.       Впереди медленно заходит солнце.       — Задумался, — мягко говорит Чжунли, едва дергая уголком губ вверх. — Благодарю за беспокойство, Сянлин. Я уже ухожу домой.       Та стоит растерянная, очевидно умолчавшая, что Чжунли вовсе ни на что не реагировал и взаправду не замечал ничего вокруг, насколько погрузившись в свои мысли.       Но домой Чжунли не идёт.       Увидеть Аякса кажется желанием настолько непередаваемо сильным, что впору сорвать с себя перчатки и ворваться в Золотую палату, застав того врасплох.       Но у копии нет чувств и эмоций. Он повторяет себе это как мантру.       Чжунли защищает себя щитом и подходит ближе, вплотную — попытаться рассмотреть веснушки на бледных щеках и рыжие ресницы.       — Уже сдаётесь? — язвит «Аякс», ухмыляясь и меняя боевую стойку.       Чжунли улыбается, опуская голову. «Аякс» безрезультатно пытается разрушить его щит, и это всё кажется таким отчаянным безумием, что за себя становится стыдно — искренне впервые за все тысячи лет.       Что он делает? Что он здесь делает? Пытается пережить горе навечной разлуки, смотря на ненастоящую — но такую отвратительно точную — копию его любви?       Не это ли — безумие, о котором твердил Аждаха?       Чжунли уходит оттуда так же быстро, как и ворвался сюда.       ***       Белый потолок — мысли вспять, и даже уснуть не хочется по велению собственному, и по правде — ничего не хочется. Ни вставать на работу по утрам, ни видеть отвратительно понимающего взгляда Хутао, ни создавать видимость обычной жизни. Потому что жизнь эта человеческая, такая обычная и приятно рутинная, имела смысл, если её можно было разделить хоть с кем-то.       Разделить улыбками Аякса, скрасить его поцелуями украдкой, мягким вкрадчивым голосом, смешными выражениями лица — особенно когда тот пытался пробовать что-то в еде, что ему, очевидно, не нравилось — слишком острое или непривычное.       На него больше не хочется притворно злиться за непочитание культуры по незнанию, не хочется осуждающе качать головой за несоблюдение базовой безопасности, не хочется отчитывать за из ряда вон выходящие поступки. Перед Аяксом хочется упасть на колени, схватившись за его тонкие руки — и извиниться, за всё, что только можно было бы извиняться и за что нельзя, сказать, что Чжунли будет рядом всегда — и защитит, несмотря ни на что.       Как это несправедливо и глупо. Как это удивительно больно.       Чжунли не выдерживает и недели — и снова оказывается в Золотой палате. Привычно окружает себя щитом, подойдя ближе.       — Прости меня, — голос Архонта сочится тоской и сожалением. — Прости меня, прости.       — Что? Как неподходяще! — «Аякс» делает выпад, пытаясь прорезать защиту, и у него, очевидно, не получается.       — Аякс, — Чжунли ставит ещё одну колонну позади, вжимая его в неё спиной. — Прости меня. Ты слышишь?       «Аякс» смотрит недоумевающе знакомо, и Чжунли чудится, что он — почти настоящий.       — Неплохая попытка, — тот всё же вырывается из ловушки, нападая вновь, и Чжунли не отражает ни одну из атак.       Архонт думает, что сходит с ума. Уж слишком это похоже то ли на помешательство, то ли на безумие.       ***       Разве «Аякс» там может быть таким реальным? Таким идентичным? Разве могут аномалии артерий земли создавать эти тонкие брови, вздёрнутый нос, воспроизводить обманчиво игривый голос?       — Послушай, — Чжунли впервые касается его, и чуть ли не отдёргивается от того, как по-настоящему ощущается ладонь «Аякса». — Ты точно не реален?       — Сражайтесь — или умрите! — возмущённо восклицает тот, пытаясь вырваться из стальной хватки Архонта. — Я Вас уничтожу!       — Ты уже сделал это, — горько отвечает Чжунли, перехватывая вторую его кисть. Ужасная, просто безумная догадка режет по сердцу. — Идём домой, Аякс.       — Сражайся! Нг… Я говорю… С-сражайся!       Кисти Аякса оказываются заключены в гео-наручники, и Чжунли резко подхватывает его на руки. Он кричит и брыкается, а у Моракса в ушах стоит белый шум, перед глазами же только выход из Золотой палаты.       Только стоит ему переступить порог, Аякс рассыпается у него на руках — остаются только наручники из гео-элемента.       ***       — Мне нужно ещё несколько выходных.       — Без проблем, господин Чжунли, — Хутао благосклонно улыбается. До её благосклонности ему дела нет.       Может, суть в том, что Чжунли отвёл Аякса против его воли? Может, если Чжунли повлияет на него — как угодно, и тот послушает его?       Золотая палата теперь кажется вторым домом. Потому что дом — это там, где Аякс. Простая арифметика.       — Я вернулся за тобой, — Чжунли тяжело вздыхает, когда Аякс вместо приветствия целится в него луком. — Мы должны поговорить. Думаю, тебе пора прекращать строить эту… несуразицу.       — Уже сдаётесь? — Аякс фыркает, словно не понимая, о чём вообще Чжунли говорит. — Я думал, у Вас найдётся больше сил, чтобы меня удивить.       — Ты повторяешься, — снисходительно отвечает Чжунли, качая головой. — Я могу удивить тебя дома, ладно? Идём домой, Аякс. Я приготовлю ужин. Запечённую рыбу будешь?       Аякс хмурится, не позволяя Чжунли подойти ближе — отходит к самому краю арены, очевидно осознавая, что перед ним достойный соперник, но не понимая, почему тот даже не пытается напасть.       — Возьмите оружие в руки! Я не сражаюсь с теми, кто не может дать отпор, — Аякс дёргается, пытаясь убежать от Чжунли, который поставил за его спиной гео-колонну. — Это не сражение, а детская игра.       — Аякс, идём домой, — Чжунли пытается взять его лицо в свои руки, но тот остервенело вырывается. — Аякс! Не заставляй меня злиться.       Тот непонимающе кривится, продолжая брыкаться, и стоит Чжунли его отпустить, резко нападает — очевидно, совсем не жалея сил.       Моракс качает головой. Что он сделал не так?       Дома их ждёт и вкусная еда — Чжунли готов самолично почистить отвратительную ему рыбу, и тёплая постель — обязательные объятия на ночь, и Чжунли готов даже выбить у госпожи Хутао ещё несколько выходных, чтобы побыть с Аяксом рядом. Хочет — могут пойти в поход, или в любой ресторан, или прогуляться у моря, или тихо посидеть в шумном порту.       — Аякс, — делает ещё одну тщетную попытку дозваться Чжунли, не понимая, что не так.       Где он мог ошибиться? В момент, когда заключил контракт с Царицей? Или когда отпустил Аякса в Инадзуму? Или когда оставил пост Архонта? Когда выиграл войну? Воспоминания путаются, и у Чжунли словно начинает болеть голова.       У Архонтов бывает мигрень? Следует попросить каких-нибудь лекарственных трав у… у кого он обычно их просит.       — Аякс, — Моракс хмурит брови и трясет головой, словно это поможет ему прийти в себя. — Идём домой.       — Сразитесь со мной, — отвечает ему Аякс, призывая электро-копьё.       — Идём домой! — срывается на крик дракон, и Аякс кричит ему в ответ не менее остервенело:       — Покажите мне настоящую битву!       Золотой щит рушится по крупицам, но Моракс не делает ничего, чтобы обновить его или защитить себя. Он невидящим взглядом следит за каждым движением Аякса: за тем, как тот меняет боевую стойку, дерзко улыбается, качает головой и подходит ближе.       Убить Архонта почти невозможно, но вода камень точит. И теперь у неустанной копии артерий земли есть часы, дни, недели — месяца и годы, чтобы справиться с этим. С Мораксом, у которого руки — чёрный обсидиан, осыпающийся золотой пылью.       Быть может, суждено им встретиться в Бездне вновь.