love song

Yungblud — love song

— Ты ничтожество! Ничтожество! Никто никогда не будет чувствовать к тебе хоть какие либо положительные эмоции, пока ты не научишься себя вести. А ты никогда. никогда этому не научишься! Зачем я вообще пытаюсь тебя воспитать, если ты совершенно не желаешь меняться? Надо же быть таким твердолобым, таким тупым ничтожеством! В кого ты такой? В кого? В кого я спрашиваю? — Стивен раскраснелся от натуги, волосы растрепались, на широком лбу выступили капли пота, его потрясывало. — Отвечай!

— Я не знаю. — Ну конечно ты не знаешь, но уж точно не в меня! Да я не удивлюсь, если ты вообще не мой сын! Ты сын кого угодно, но только не мой! Ничтожество! — кажется, «ничтожество» было его любимым словом. В любой ситуации его сын становился не сволочью, не тварью, а именно ничтожеством, не заслуживающим никакого хорошего к себе отношения. «Заткнись! Заткнись! Заткнись!» — Я могу идти? — Нет не можешь! Малолетнее убожество! Да за какие грехи ты вообще нам достался? — Стивен взмахнул рукой перед лицом сына, будо намереваясь дать ему пощëчину, но почему-то передумал. Как-то по-звериному рыкнул. — Видеть тебя больше не могу. Только тошноту вызываешь. Марш в свою комнату!

      В груди клокотало. Он уже давным-давно привык. Со всего размаху захлопнул дверь. Снизу что-то заорал Стивен. Опустился на кровать. Почти каждый чëртов день одно и тоже. Тошно было смотреть в зеркало напротив. Схватил подушку, размахнулся и со всей дури швырнул в сторону зеркала. Пошатнулось, не упало. Наверное, это хорошо. На него не будут орать ещë дополнительных минут двадцать. Опустил глаза на кисти рук. Короткие ногти светло-жëлтого цвета позавчера довели отца до очередного нервного срыва, мать очень долго качала головой. Вертикальные красноватые царапины. Его короткими ногтями не так просто расцарапать руки к чëртовой матери. Волосы как сено. Торчат в разные стороны. Ему это не нравится. Ему ничего в себе не нравится. Губы обветрены и обкусаны, из-под соломы выглядывают уши, за которые так любит хвататься отец. Упëрся затылком в стену. Падаль. Сволочь. Мать не лучше. Запустил пальцы в волосы, закрутил вокруг, потянул. Больно. Успокаивает.       Из кухни донеслись нечленораздельные крики, Карен придвинулась поближе к брату. Бабах! Что-то разбилось. Бабах! Разбилось ещë что-то. По коридору разнеслись гулкие шаги, тяжëлая неровная поступь. Отец. Шатаясь, ввалился в комнату, огляделся по сторонам, резким движением стëр кровь с разбитой губы и попытался что-то сказать. — Выйди. Вместо ответа отец пошатнулся, лицо исказилось в мерзкой гримасе. — Выйди. Карен схватила брата за предплечье и вжалась подбородком в согнутые колени. — Да ты… Да это дом-! Мой! — отец всхлипнул. В таком состоянии его постоянно мотало от одной эмоции к другой. — Щенок! Да- да как ты смеешь с отцом так… разговаривать? — Выйди. Отец со всего размаху ударил бутылкой по дверному косяку, Карен вскрикнула, дно бутылки разлетелось по всей комнате — теперь в руке отец сжимал розочку. Костяшки пальцев побелели, красная капля сорвалась с нижней губы и ударившись об пол, впиталась в заляпаный палас. Кеннет чувствовал как сильно дрожит уткнувшаяся в его плечо сестра, и уже приготовился защищать еë от отца до последнего вздоха. Единственное, чего он боялся — это, что если сейчас умрëт, то Карен останется одна до самого утра, а бросить еë в таком положении было бы равноценно убийству. Собрал себя в кулак и спокойно произнëс: — Выйди. Отец рыкнул, бросил то, что некогда было бутылкой из коричневого стекла на пол и вышел из комнаты. Карен обмякла в крепкой хватке брата. — Пойдëм отсюда. Когда-то их точно так же защищал Кевин, но, увы, как только тому исполнилось восемнадцать, так он сразу же покидал вещи в сумку, и с обещаниями забрать их с собой, смотался в Денвер. Плевать он хотел, что в их штате совершеннолетие наступает в двадцать один год, плевать он хотел, что в любом случае не поступит в университет, плевать он хотел на брата, плевать он хотел на сестру.       Сдëрнул с вешалки рыжую парку, накинул на плечи и вылез в распахнутое настежь окно. Карен спрыгнула за ним. Сестра не должна страдать из-за ублюдков, которые не могут контролировать свою животную натуру. Она была единственной, за кого и за чьë благополучие он был готов драться до самого конца. В конце концов, Бог поможет всем. Даже если Кенни обрекли на круг бесконечных смертей. Хотя… Никто ведь понятия не имеет, что было бы, если бы он не обладал этим идиотским даром воскрешения. Умер бы однажды. И с концами. Да, он благодарил Бога за подаренную возможность находится рядом с сестрой не смотря ни на что.       С самого раннего детства любовь была для него тем, что нещадно пожевало и выплюнуло его на обочину жизни. Как раз рядышком с родителями, постоянно устраивавшими пьяные бои без правил. Кеннет крепко сжал руку Карен. — Пойдëм к пруду? — девочка, кажется, уже полностью оправилась от шока. Только большие грустные карие глаза блестели в лунном свете. Кенни повëл плечами. Видимо, это «да» — Ой! Это кто? — Где? — Вот. — Карен ткнула пальцем в лежащее посреди дороги худощавое тело. Человек лежал, безвольно раскинув руки в стороны и, видимо, мало о чëм волновался. Наверное, он даже был бы рад, если бы по нему проехалась проезжающая мимо машина. Если бы Кенни не видел как вздымается грудь лежащего, то он бы подумал, что тот определëнно мëртв. — Как думаешь, он там живой? — Карен свободной рукой вцепилась в предплечье брата. Жив. Точно жив. И, кажется, Кеннет мог предположить кем был этот мертвец. Частенько по вечерам он натыкался на Баттерса, сидящего где-нибудь у обочины и молча пялящегося в небо. В такие моменты он был уж слишком похож на тоненький жалкий пыльный одуванчик, пробившийся сквозь узкую трещину в асфальте, что бы быть окатанным грязью из-под колëс проезжающей мимо машины. Только в этот раз одуванчик кто-то сорвал и бросил посреди дороги. — Жив. — Кеннет склонился над лежащим. И в правду Стотч. Выглядел он довольно плачевно. Глаза красные, губы обкусаны, на шее красовались длинные светло-красные царапины, такие же были и на руках. — Не смотри на меня. Я выгляжу ужасно. — Баттерс взстретился взглядом со склонившимся над ним одноклассником. Глаза у Кенни яркие, красивые, а вокруг густые светлые ресницы. Прямо как у девчонки. Кеннет протянул руку, Баттерс схватился за неё как за последний спасательный круг. — Да-да. Не валяйся на асфальте, а то застудишься. — Да мне насрать в общем-то. Баттерс уж слишком яростно впился ему в руку тонкими пальцами. Жëлтый лак на ногтях был наполовину отколупан, и так короткие ногти были обкусаны по самое, как обычно выражаются, мясо. — А. Ну давай со мной тогда, — Стотч отпустил кисть Маккормика и лëг обратно на спину. Кенни покачал головой, но всё же примостился рядом, после помахал Карен, одиноко стоящей в паре шагов. — Пошëл он нахуй. Козëл.       Внезапно Баттерса пихнули в бок. Повернул голову влево. Кенни явно пытался испепелить его взглядом. Брови были сведены на переносице, глаза прищурены, а губы искривились какой-то неприятной линией. Баттерс повёл бровью в недоумении — он давным-давно не видел Маккормика таким раздражённым и при этом почему-то очень удивлённым. Скорее даже ошарашенным. Наверное, это из-за пожелания отцу направиться в светлые дали. Крепко выражался Стотч довольно редко и то в основном лишь мысленно. Видимо Маккормик просто отвык от того, что Баттерс может сквернословить ещё похлеще Картмана. Решил наконец-таки оглядеться по сторонам — мало ли причина недовольства кроется где-то неподалёку. Дорога была залита лунным светом, что-то кололо в затылок. Видимо, камень. Пара окон в домах горела теплым жёлтым светом, где-то лаяла собака. Вот к ней присоединилась вторая. Кенни всё ещё пялился. Стотч приподнялся на локтях и внезапно для самого себя наткнулся взглядом на Карен, прячущуюся в тени дерева, растущего за забором, и наконец-таки понял какого чёрта его ни с того ни с сего пихнули в бок. Ещё и так больно. — Ой! Карен, извини пожалуйста. Я ничего не говорил, ты ничего не слышала. — Хорошо. — Карен лукаво улыбнулась. На самом деле она бы спокойно могла составить словарь мата в двух или трёх томах прямо на месте, если бы ей сейчас же выдали печатную машинку, банку карамелек, лампу и стол. В свои шесть она, как и старший брат, уже могла похвастаться обширными познаниями перед подружками. В одиннадцать Карен знала так много, что подружки уже начинали побаиваться.       Кенни уставился в небо. Сегодня слишком много звёзд. Помнится как-то пару лет назад он точно так же лежал на асфальте, ветер перебирал спутанные волосы, кажется в его теле тогда была переломана каждая кость раз по двадцать. Звёзды были удивительно яркими, а ночь такой тихой, что казалось будто весь город к чёртовой матери вымер. Маккормик наклонил голову вправо. В глазах Баттерса в бешеном танце плясали звëзды. Моргнул, по лицу скатились две крупные солëные капли. В голове крутилось одно лишь слово: «ничтожество». Все его попытки стать хоть чем-то оборачивались провалом. Во рту стоял привкус чего-то мерзкого. Сжал кулаки.       По земле шаркнули подошвы потëртых туфель, на сжатый кулак опустилась тëплая ладонь. — Всë будет хорошо, — Карен совершенно не имела никакого понятия, что же произошло у этого растрëпанного мальчишки, но поняла сразу — поддержка ему необходима. — Всë наладится, вот увидишь. Словно бы в подтверждение этих слов на второй кулак опустилась другая ладонь. На этот раз холодная. Кенни не понимал зачем он это делает. Возможно за компанию? Ему ведь в самом деле было «насрать». Кажется он совершенно не понимал своих чувств по отношению к Стотчу. — Спасибо. — всхлип. — Хотите шутку расскажу? Могу про медведей, могу про машины, про черепах и… шляпы! О! Ещë знаю про евреев и Гитлера, а ещë про Томаса Сойера и забор. — Карен принялась загибать пальцы, пытаясь высчитать сколько же в итоге она знает анекдотов. — А шутки про Гитлера ты с Картманом учила? — шепнул Баттерс. — Частично. — Карен хихикнула. — Что-то папа рассказывал, что-то Эрик, что-то Кенни, что-то папа Стена, что-то в журнале прочитала… — Кенни! — притворно шокированно вскрикнул Стотч. — Как не стыдно? Кенни улыбнулся и пожал плечами. — В общем. Некоторые думают, что черепахи живут долго. На самом деле, они живут мало, но очень медленно.

***

      Над городом сгущались сумерки. Пахло резиной, елями, влажностью и дымом. Кто-то жëг костëр где-то глубоко в развалинах Содосопы. Вот уже несколько ночей подряд Кенни уводил Карен из дома, так как умеренная родительская пьянка (если драки на стульях можно называть именно так) плавно перерастала в запой. Каждый раз они проходили мимо поребрика под деревом, но Баттерс больше не появлялся. В итоге вдвоëм сидели в траве около пруда и в полумраке играли в карты. Уж лучше так, чем дома. Спустя минут тридцать Карен засыпала на плече брата. Наверное даже хорошо, что Баттерс больше не появлялся. Значит всë определëнно стало лучше.       Но лучше не стало. В горле стоял ком. Сыро и душно. Минут пять назад отцовская ладонь со свистом прилетела ему по затылку. Снова. Шумно выдохнул. Потëр глаза большим и указательным пальцами. Неделю к ряду он сидел под очередным домашним арестом. Выходил из дома ровно один раз за день — только для того, чтобы дойти до школы. В ночи наткнулся в коридоре на мать. И ведь именно в тот момент, когда, скрючившись в три погибели, стягивал с ноги второй ботинок. Вот так отец узнал, что Баттерс по ночам сбегал из дома.

— Где ты был? Где тебя носило, я спрашиваю?! Ты вновь подвергаешь МОЮ репутацию. репутацию НАШЕЙ СЕМЬИ. риску! Тебя вообще не волнует, что обо мне подумают соседи? Твой сын, Стивен, ночью сбегает из дома и ширяется за гаражами? Ты чего пытаешься добиться своим поведением, ничтожество?! Взрослым себя почувствовал? Одноклассники заставили? Ну поздравляю! Чтоб с трëх часов дня по восемь утра был в своей комнате! Ещë одна такая выходка и я заколочу к чëртовой матери все входы и выходы в этом доме, понял меня?! — Да, сер.

      Мокрые волосы прилипли ко лбу. Дотронулся до светло-красных продолговатых полос, ярко выделявшихся на бледной коже — он даже не мог вспомнить когда умудрился расцарапать ключицы. Последнее время это происходило само по себе. Два дня назад Кайл пихнул его в плечо на уроке математики — Баттерс самозабвенно выдëргивал волосы из головы. Методично так. По волоску. Наверное это ненормально. Стоило бы обратиться к школьному психологу… наверное…       Взгляд упëрся в бутылочку лосьона после бритья из синего стекла, стоящую на полке около зеркала. Рядом лежала отцовская пластиковая одноразовая бритва, которую он забыл выкинуть в мусорное ведро, так как отвлëкся на непреодолимое желание закатить очередной скандал и вышел из ванны. Баттерс протянул руку к полке и дотронулся подушечками пальцев до ручки бритвы. На полу около раковины скопилась лужа — душевая вода капала с руки прямо на пол. Потом протрëт. А может и нет. А может пошëл он. Стотч схватил с той же полки стакан с зубными щëтками, вытряхнул их на пол и подставил стакан под душ. Далее с наслаждением выплеснул воду из стакана прямиком на тумбочку, в которую была вмонтирована раковина. Одну из щëток смыло под тумбу.       Вновь взглянул на полку. «Нет, это неправильно» Протянул руку к бритве. «Слабак» Схватил. Хоть по американской литературе у него и стояла твëрдая А, но то, что он сейчас чувствовал, он описать не мог. Из груди вырвался слабый стон — кажется, он боролся со здравым смылом и желанием полоснуть бритвой по запястью. Вдоль. Поперëк. Руки задрожали — выронил. Бритва с тихим стуком упала на кафельный пол душевой. Хотелось кричать. «Я не могу»

***

      Этой ночью было на удивление тихо. Мать вышла на работу в ночную смену, отец, кажется, уснул перед телевизором. Кенни прислонился ухом к гипсокартонной стене. Прерывистый храп и какой-то слаборазличимый бубнëж, переодически прерываемый бодрым голосом диктора, рекламирующего какое-то очередное супер-приспособление для готовки. Видимо отец снова смотрел магазин на диване и мечтал о дешëвом пластиковом хламе всего за девятнадцать долларов девяносто девять центов.       Вчера у них сломался тостер, который держался на добром слове и изоленте последние полгода, после того как отец швырнул им в стену. Теперь придëтся жевать замороженные вафли прямо из морозилки. Ну или в крайнем случае греть над зажигалкой. Месяц назад случилась утечка газа — плита тоже приказала долго жить. Вусмерть пьяный отец надышался угарного газа. Жаль, что мать пришла с работы раньше обычного. Очень жаль. Всё уже закончилось к тому моменту, как Кенни и Карен вернулись из школы. «Когда-нибудь он напьётся палëной водки. Когда-нибудь…» — промелькнуло в голове.       Дверь открылась с каким-то страшнейшим скрипом. Карен мирно сопела в соседней комнате. В конце тëмного коридора слабо мерцал голубой свет. В магазине на диване рекламировали ударопрочный супер-тостер с миллионом встроенных функцией всего за пятнадцать девяносто девять. Приоткрыл дверь в комнату сестры и заглянул внутрь. Сквозь потасканые занавески, найденные в развалах Содосопы, пробивался холодный лунный свет и пятнами ложился на старый ковролин. По полу были раскиданы тетради и листы из альбома, барби без головы и плюшевый медведь без ноги. Вместо неë года два назад Карен пришила чëрную пластиковую вилку. На листке из альбома, брошенном рядом с медведем, была нарисована Карен, а рядом с ней тëмная фигура в плаще и белых трусах. Надпись на рисунке было не разобрать, но Кенни был уверен, что там написано что-то очень хорошее. На криво прибитой к стене полке стоял перегоревший ночник. Кажется у него в комнате валялся какой-то пластиковый робот на батарейках, подаренный Картманом на позапрошлый день рождения. Возможно батарейки в нëм были в рабочем состоянии.       Его никто никогда не учил любить, но оно выходило как-то само по себе. Кеннет стрался стать лучшей версией себя, старался быть именно таким, каким его заслуживала видеть Карен. Он не был уверен, что это получалось безупречно, но он мог поклясться, что даже при таких хреновых попытках Карен любила его в ответ. Ну или притворялась. Кто еë знает…       Мать Картмана на постоянной основе дарила сыночке-корзиночке кучи бесполезного хлама в знак любви. Разве любовь проявляется именно так? Единственное, что он мог подарить Карен — это замороженную вафлю, которую отказывался есть сам.       Мать Стена постоянно его обнимала. Любовь? Определëнно. Кенни никто никогда не обнимал по-настоящему. Наверное из-за этого он не мог в полной мере прочувствовать ту самую силу объятий, о которой вечно тараторил Баттерс. «Каждому человеку нужно по восемь объятий в день, чтобы чувствовать себя хорошо!» Восемь объятий, восемь объятий… Где найти столько людей? А если он всё же обнимется с кем-нибудь восемь раз, то тогда он волшебным образом что-нибудь почувствует?       Может быть любовь — это запреты? Кайл безвылазно сидел дома, так как ему запрещали всë на свете. Шейла переживала о старшем сыне (порой даже слишком) и запрещала ему гулять после девяти вечера, есть холодное в жару, дружить со старшеклассниками, знакомиться с девчонками, гулять без шапки, ходить куда-либо без звонка… Список можно было продолжать бесконечно.       Кенни прикрыл дверь в комнату сестры. Удивительно, но он никогда не говорил Карен, что любит еë. Может чтобы научиться, ему стоит сначала полюбить себя? Да нет, бред какой-то.       Сегодня он, пожалуй, снова сходит к обочине под деревом. Может быть в этот раз и Баттерс появится. «Нужно будет расспросить его про «волшебную силу объятий»…» — перекинул ногу через подоконник и спрыгнул прямо в разросшийся кустарник.       Маккормику сегодня наконец-то повезло. Вот он, жалкий пыльный одуванчик, сгорбившись, сидел на поребрике, скрытый тенью. Кенни хмыкнул. Видок у него снова неважный. Вроде не сидит на диете из вафель и консервированной кукурузы, спит по восемь часов в день. О чëм ещë мечтать?       На Кеннета никто никогда не поднимал руку. Удивительно, правда? Отец разве что кидался в мать пустыми стеклянными бутылками, а она в свою очередь пыталась перерезать ему горло розочкой из одной из этих бутылок. Родители пытались выбить дурь из друг-друга, но из детей никогда. Чего не скажешь о Стотчах. На первый взгляд образцовая семья, но в один прекрасный день сынуля приходит в школу с рукой в гипсе. Что случилось? «Упал с лестницы.» Вот сиди и думай что лучше. Тиран в идеально выглаженной рубашке или законченный безработный алкоголик. Алкоголичка или женщина с явным психическим расстройством.       Раньше Стотч пялился в небо и безуспешно пытался найти хоть одно созвездие, но не в этот раз. Он сверлил взглядом то ли асфальт, то ли опущенные вниз руки. Кенни остановился в метре от одноклассника. Тот сидел будто бы в трансе. Не придумав ничего лучше, Маккормик топнул ногой. Стотч дëрнулся и повернулся к источнику шума, лунный свет блеснул в его огромных широченно раскрытых глазах. Что самое примечательное, в них стоял ужас. Последний раз он видел Баттерса именно таким в тот самый день, когда они слишком заигрались в самураев. У Стотча из левой глазницы торчал сюрикен, Картман шутил про лоботомию, но это выражение лица Баттерса Кенни, кажется, запомнил на всю жизнь.       Вопрос «Всë ли у тебя в порядке?» отпал сам по себе, когда Кенни опустил взгляд с ошарашенного Стотча на его руки. В порядке они явно не были. На них даже живого места то и не наблюдалось. Порезы неглубокие, короткие, такие, будто бы их наносили в каком-то психозе или при нервном срыве. Начинал он явно с ногтей — они снова были обкусаны по самое, как говорится, мясо. Ногтей не хватило — перешëл к чему-то покрупнее. Рядом на асфальте валялась увесистая металлическая бритва. Баттерс медленно опустил голову, пару секунд посверлил взглядом изрезанные руки, после поднял голову и уставился на Кенни. Всë также молча. — Блять… — довольно-таки исчерпывающе прошептал Маккормик. — Блять! Блять! Ты че творишь, придурок?       Ему было всё равно когда Стотч приходил в школу с синяками, когда уходил из школы с синяками, когда Картман «нечаянно» переворачивал на него бутылку то воды, то газировки, когда родители запирали его дома, когда они дружно всем классом сваливали на него все мыслимые и немыслимые грехи. Но это. Это уже перебор. Живот скрутило от страха. И ведь у Кенни же, а не у Стотча, которому вообще будто бы по боку было. Было бы славно, если бы Маккормику сейчас хоть кто-нибудь подсказал что нужно делать в данной ситуации.       Но подсказки не последовало, так что Кенни сделал то, что первым пришло ему в голову: размахнулся и вмазал Стотчу ладонью по щеке. Тот встрепенулся и дотронулся пальцами до потихоньку начинающей краснеть щеки. — Ты чего? — взгляд прояснился. Возможно пощëчина здорово его отрезвила. — Это ты чего, придурок! Ты че творишь? — прошипел Маккормик. Баттерс взглянул на свои руки. — Божечки! Кажется я перестарался… Я ведь не хотел, чтоб прям так. Я теперь умру? Я ведь просто попробовать… я — он будто пытался себя оправдать. Прикусил нижнюю губу. Идиотизм. — Теперь меня и за это накажут… — Сиди здесь! — Кенни метнулся в сторону, не совсем понимая что же все-таки ему нужно делать. Да, он мог заклеить пластырем порез на пальце Карен, но с изрезанными в мясо руками он никогда не сталкивался. — Нет, пойдëм со мной. Бритву забери, а то без бошки останешься.       Стотч медленно поднялся с бордюра, потянулся за бритвой и зашипел от боли. Хотелось вмазать себе по лицу кулаком. Кенни стоял поодаль и нервно ковырял асфальт носком ботинка. За него — ничтожество — кто-то волновался. В голове туман. Кажется он не мог нормально стоять на ногах. Глаза защипало. — Прости меня. Маккормик зыркнул на него так, что Стотчу захотелось вжаться в землю.       Из гостиной всë также доносился тихий бубнëж телевизора. Кеннет пробрался через разросшийся кустарник и, уцепившись за подоконник, влез в раскрытое окно. Кровь стучала в ушах. Спешно оглядел комнату, скрытую в полумраке. Мать вернëтся под утро. Только она знает где в этом доме что лежит, ну или имеет хоть какое-либо представление. Маккормик выглянул в окно. Баттерс, сгорбившись, стоял под деревом, вложив одну кисть руки в другую. «Если бы я был матерью, куда бы я положил… хоть что-то? Ай, черт с ним» — Кенни распахнул дверцы шкафа и оглядел наваленную кое-как одежду вперемешку с каким-то хламом. Принялся шарить руками в куче вещей в попытке найти футболку Кевина, забытую им при переезде. Белую. Кажется такие выдают тем, кто работает в Whole Foods. Кевин подрабатывал в нëм какое-то время, а потом уехал. С футболкой вроде как выдавали фартук, но его у Кенни не было. Нашëл засохший огрызок яблока и пластиковую рукоятку от швабры, вытянул из шкафа джинсы — за ними вылетела фигурка какого-то чинпокомона. Знал бы Маккормик заранее, что посреди ночи у него под окном будет помирать Стотч, то он бы вывесил эту несчастную футболку прямо на окно. Из шкафа вывалилась хоккейная клюшка.       Как удобно, что в шкафу валялись и ножницы. Как удобно, что они были завëрнуты в футболку Кевина. Кенни честно пытался разрезать футболку так, чтобы она превратилась в одну длинную полосу ткани. Уроки труда с девчонками явно прошли даром. Смял то, что у него получилось в кулаке и запихнул в карман парки, выглянул в окно. Баттерс, кажется, уже размышлял, что скоро встретит Элвиса Пресли где-то на Гавайях.       Стотч, зажмуривжись, резко выдохнул через крепко сжатые челюсти. Кенни буркнул что-то про то, что будет больно. Кожа на руках горела. Пекло так сильно, что ему казалось, что сейчас левая рука, которую Кенни без раздумий облил каким-то крепким алкоголем из стеклянной бутылки, точно задымится и начнëт вонять горелым мясом. По лбу скатилась холодная капелька пота. Стотчу показалось, что через пару секунд боль чуть отступила, но Маккормик, видимо почувствовав, что Баттерсу тут слишком хорошо, сжал его ладонь, потянул на себя и плеснул на правую руку новую порцию алкоголя. Стотч прикусил внутренние стороны щëк. От боли темнело в глазах, хотелось кричать. Интересно, если он сейчас расплачется, Маккормик будет смотреть на него свысока? Кенни же в этот момент подумал, что расплачется отец, когда утром обнаружит в кустах пустую бутылку водки, которую он украл из бара, где работает мать.       По щекам покатились горячие слëзы. Ещë чуть-чуть и он рухнет на землю от боли, усталости и осознания своей глупости. Из кустов выбежала крыса и, попетлявши в траве, юркнула в дыру в стене покосившегося гаража. Кенни облил бритву остатками алкоголя и забросил бутылку в высокую траву, спугнув дремавшую в ней вторую крысу. — Прости, прости меня. — прошелестело в тени дерева. Далее громкий шмыг носом и шипение Кенни, боящегося разбудить отца.       Обтëр бритву о рукав парки и сунул в карман чужой бирюзовой ветровки, намеренно сверля взглядом место, откуда минуту назад выбежала крыса. Впервые в жизни ему было некомфортно смотреть Стотчу в глаза. Большие и заплаканные. В тени дерева он сжимал его ладонь (хотя уже следовало отпустить) и чувствовал как на него накатывает какое-то незнакомое прежде желание. Растоптав внезапный порыв обнять Стотча, Маккормик притворно холодно проговорил: — Я ничего в этом не понимаю и за ровность не отвечаю, — он было хотел добавить, что если обе руки отвалятся, то это не его проблемы, но решил промолчать — Стотча трясло так, будто рук у него уже не было. Коротко вдохнув, отпустил чужую ладонь и выудил из кармана то, что раньше было футболкой. Принялся аккуратно обматывать правую руку. Завязал узел на запястье и отрезал остаток. После повторил то же самое с левой. — У тебя рукава в крови. Замой с содой. — Я. Ты… я не понимаю что на меня нашло… Спасибо, Кенни. Ты ведь не обязан совсем. был. Если бы не ты… — Эй, — перешëл на шëпот. — Смотри.       Маккормик задрал рукав парки. На внутренней стороне руки красовался длинный шрам. — Я это не специально, но мы теперь похожи. Круто, да? Вместо ответа Стотч всхлипнул и, осев на траву, как настоящий мужчина, расплакался навзрыд.

***

      В школе они не разговаривали, но мельком взглянув в глаза Кенни на обеденном перерыве, Стотч увидел в них что-то такое, что дало ему понять: может быть он всë ещë ничтожество, но он не одинок.