Моя дорогая

      Томура Шигараки не был плохим человеком, нет, отнюдь. Хотя, может был для кого-то, кого-то, кроме Изуку. Людей, по его субъективному мнению, вообще нельзя было делить на плохих и хороших, никогда, ни в коем случае. У всех есть свои причины, у всех есть свои мысли, своя мотивация, история. Все они люди, и что происходит у них в головах — понять до невероятного сложно, почти невозможно. Изуку не мог понять многих, Изуку мог понять не всех, пускай и хотел, желал всем сердцем. Ведь чтобы помогать людям — нужно понимать их, верно? Но с понимание становилось сложнее, все тяжелее и тяжелее с каждым разом. У каждого человека — своя судьба, своя жизнь. У героев, злодеев, линчевателей. И у Шигараки Томуры тоже, как и у всех. У него были причины, много причин быть тем, кем он являлся, и Изуку мог понять. Не мог согласиться с методами, не мог принять, но понять — определенно.       Пытаться оправдать чужие поступки ужасно, и Изуку знал это. Помнил об этом каждый раз, когда его мысли скатывались в оправдательные речи поступков Шигараки Томуры. И каждый раз сводил все к одному — Шигараки Томура имел право так поступать. До более близкого знакомства все было сложнее, не складывалось в единый пазл, просто-напросто не составляло общую картину. А потом все слепилось как-то само, скаталось в пластилиновый комок из случайных встреч в не очень-то и маленьком Токио, из обрывистых диалогов и несерьезных битв. Скаталось из всего этого в неясную, но хоть отдаленно на что-то похожую фигуру. Все это вылилось в явную уверенность в том, что Шигараки Томура — совсем не так плох, как хочет казаться. Что у Шигараки Томуры тоже есть свои чувства, радостные улыбки и мысли-мысли-мысли.       Шигараки Томура любил видеоигры и переслащенный кофе. Шигараки Томура любил критиковать других и обсуждать смутно-понятную самому Изуку политическую фигню. Он не любил бессмысленные улыбки и такие же лишние и ненужные диалоги, определенно ненавидел собственную аллергию — если та, конечно, была таковой, а не самоповреждением на фоне нервных срывов. — и просто не переносил людей. Почти всех определенно ненавидел, за их мысли, их характеры, за их банальное счастливое существование. И Изуку понимал, ведь у Шигараки Томуры, как-никак, были на то причины, и Изуку принимал, потому что счастье других людей иногда раздражает. Когда они лучше, когда они перспективнее, когда их жизнь лучше. Шигараки Томуре просто-напросто нужна была помощь, может, всего пару душевных разговоров, а может просто человек, что понимал бы его, но в то же время мог объяснить неправильность его поведения. Лидер Лиги Злодеев был хорошим человеком.       Педантичный Иида сказал бы что Изуку его идеализирует. Добрая Очако обозначила бы все это словом «Нехорошо», ну а Кацуки сказал бы самую понятную, и правдивую вещь. Пиздец. Ну а сам Изуку не называет это никак. Никак не обозначает свои мысли и эмоции, никак не обозначает свои чувства и желания. Ему просто плохо, да, это он признал давно. Шигараки Томура отдалялся с каждым днем, каждым часом, хотя, не то чтобы и до этого у них было нормальное общение. У Лидера Лиги Злодеев целая куча дел, целая куча новых знакомых, совсем не как раньше, не как тогда, когда у Шигараки Томуры не было никого кроме Мидории Изуку. Теперь у него, как у самого настоящего лидера — короля! — была своя почти-армия. Свои лейтенанты, подчиненные. Друзья. Было отчего-то жгуче обидно, тянуще на душе от того, что он не так дорог Томуре Шигараки. Не дорог вообще. У Лидера были настоящие друзья, настоящие союзники, люди, с которыми он был близок. Каждый раз, когда Изуку видел это, становилось больно, действительно больно. В горле вставал мешающий дыханию ком, дыхание перекрывало желание вновь начать общаться, вновь стать кем-то важным.       У Изуку вся жизнь началась лишь с четырнадцати, будто расцвела в этот момент, наконец дала ему шанс на перспективное будущее, дала надежду. В свои четырнадцать он будто ожил наконец, проснулся от многолетнего сна о неудачах, о унижениях. Будто наконец-то родился, появился в этом мире, начал существовать по-настоящему, в конце концов. Начал видеть всё не в неясном расплывчатом тумане нереальности, а вполне четко, своими собственными глазами. А большая часть его осознанных воспоминаний была связанна с Шигараки Томурой. Почти все воспоминания, если не абсолютно все. Это угнетало, загоняло в комок собственных апатичных мыслей, опутывало ноги и руки путами безысходности.       Вон в том торговом центре они впервые повстречались в не «рабочее» время. А вот эти ракушки, валяющиеся у него на письменном столе, собрали как-то вечером на пляже. А активно обсуждаемый одноклассниками фильм они с Шигараки Томурой посмотрели вместе, под недовольные комментарии об отвратительной игре актеров, и столь же плохой работе монтажеров. Трещина на телефоне появилась когда его сумка случайно улетела в кусты, во время игры в шуточные догонялки. А вон на том аккуратно сложенном, и запрятанным под чехол телефона листике они переписывались, когда играли в молчанку на спор. Какая-то компьютерная игра, в которую его безуспешно пытались затащить сыграть с ними одноклассники тоже ассоциировалась с Томурой. Каждое место, каждая вещь, каждая царапина — все связанно с Шигараки Томурой. Каждая мысль, каждое чувство, абсолютно любой человек — все с ним. Все с ним.       Шигараки становилось хуже с каждым днем. Шигараки становился хуже с каждым днем. Но это не мешало Изуку расплыться в счастливой улыбке, когда во время очередной проверки телефона от скуки на уроке, он заметил два коротких сообщения от неподписанного — так, на всякий случай. — но такого знакомого номера. Это не мешало радостному мандражу подхватить под лопатки, забиться сердце быстрее от двух простых строк. И Изуку отклыдывает ответ до перемены, до того момента, когда он действительно сможет ответить. Мелкий Ты свободен сегодня?       Две простые строчки, два несложных предложения вертятся в голове до конца урока, до долгожданной перемены. Варианты ответов танцуют вальс под ручку с этими строчками в черепной коробке, сильновато ударяя по здравому рассудку. А на перемене, когда он располагается на одиночной парте поудобнее и достает телефон в преддверии недолгой переписки и последующей прогулки, сообщений уже нет. Удалены.       Изуку определенно так больше не может. Шигараки Томура будто дает ему мотивацию, вдохновение хоть на что-то. Твердую уверенность в том что он хочет стать героем, резкие приливы счастья и желания делать хоть что-то. Продолжать вести свои тетрадки с анализом, более тщательно расписывая детали причуд, более уверенными линиями зарисовывать геройские, да и злодейские образы с костюмами. Изуку живет, существует лишь благодаря эмоциям, что дарует ему Томура. Живет на неясном счастье после прогулок и приливе резкого желания выйти за пределы, сделать больше чем сейчас. Живет на колющей в глубине души грусти из-за их отдаления, что дает мотивацию жить дальше. Жить дальше для того, чтобы вернуть общение, вернуть все как было раньше, вернуть Томуру.       Он честно старается, пытается все исправить. Он пишет Томуре когда у него есть силы, он извиняется бесчисленно за то что пишет так неожиданно и резко. Он извиняется за то, что опять пропал. Каждый раз как чувствует что Томура уже где-то там, далеко-далеко впереди, где-то там, где Изуку не нужен, пишет ему вновь, предлагает встретится опять, бессильно зажимая в руке одну из тех самых ракушек. И Шигараки соглашается, что давно пора бы увидится вновь, соглашается с тем, что они давно не виделись и нужно бы это исправить, обещает каждый раз, что они скоро встретятся. Но Шигараки на то и злодей, чтобы не сдерживать обещания. Но это не его вина, у Томуры много дел, Томура забывает, у него работа. У него дела.       У Изуку дрожат руки когда он в очередной глупой истерике тянет одну из них к телефону, и сквозь плотную пелену слез, что мешает видеть, печатает уже привычное, и такое постоянно-частое: Привет, прости что пишу так резко Как ты там?