Прочитай мои мысли

— Леся. — Тихо позвала принца Астхик. — Можно спросить? — Юноша кивнул, готовясь внимательно слушать. — Я знаю это не совсем правильно, но… Откуда у тебя на спине… — Шрамы? — Да. Их немного и я просто не представляю, от чего они могут быть. — Ляся грустно улыбнулся, и девушка спешно продолжила. — Если не хочешь, не рассказывай. — Помнится еще вечером, ты заговорила о том, что мой отец сделал, когда я вернулся. Она неверяще замотала головой. Никогда ей не было жалко кого-то… А сейчас она жалеет…не себя. — Прости, мне очень жаль. Я не знала… Наверное, то что я сказала тебе, было лишним… Я не хотела тебя обидеть, правда. — Раз ты Верховная ведьма государства, тем более Лунная, значит можешь читать мысли. — Леголас сжал руку Астхик. — Прочитай. — Буднично сказал принц. Дель немного помедлила, но все-таки закрыла глаза, погружаясь в воспоминания. *** Воспоминания Леголаса семидести шести летней давности, все от его лица. Я вернулся на рассвете, город спал, охрана впустила меня, но как то странно посмотрела. Тогда мне показалось что это не имеет особого значения, но я ошибся. Я пришел во дворец к отцу и был уверен, что он уже простил меня. Без разрешения и стука, я вошел в его кабинет и увидел, что он пишет какой-то документ, вроде на чье-то публичное наказание, когда он поставил королевскую печать и собственную подпись, ничего не говоря, развернул лист ко мне. У меня похолодели пальцы, а сердце застучало так быстро, что я слышал его. Прочтя до конца, я был в ужасе от того что он хотел сделать со мной. Да, мне стало страшно, я не знал что сказать, забыл как говорить, и только когда я прерывесто вздохнул, отец перевел глаза на меня. — Что ты скажешь? Полторы сотни будет достаточно? — Холодно вопросил он, смотря на меня так, будто я ему вовсе и никто. От чего стало не только страшно, а еще и обидно. — Это не справедливо. — Голос предательски дрожал, глаза заполнили слезы. — Правда? А королю перечить справедливо? Идти за предательницей и ее защищать, справедливо? — Ты не прав. Ты много раз пожалеешь об этом. — Ресницы уже намокли, но щеки еще были сухими. — Знаю. Но все равно хочу этого. Иди к себе. И если утром тебя там не будет, тебе же хуже. — Если ты так сильно хочешь наказать меня, сделай это, но не на глазах у толпы. Самое страшное, это видеть как всем вокруг на тебя плевать, на твою боль, твой крик, твое раскаяние. Это жутко. — Голос теперь дрожал сильнее, а слезы все-таки потекли. — Прости дорогой, это часть твоего наказания, а теперь иди, у меня еще много дел сегодня. — Снова опустив голову, принимаясь за работу, буднично ответил он. Я быстро стер слезы, злясь на то что нигде поблизости нет зеркала, и вышел из кабинета, быстрым размашестым шагом долетев до спальни. Сел на пол и стал думать обо всем что увидел, услышал и прочитал, по всему выходило, что отец не лжет и действительно сделает это, и чем больше я думал об этом, тем страшнее мне становилось. По моим предположениям, скоро ко мне должна была прийти служанка и принести белое… Ханьфу? Вообще никогда не знал как называется этот халат, но что-то схожее с азиатской одеждой, точно было. И это случилось. Несколько часов у меня была истерика. Я разбил все вазы и бокалы, чернильницу, и все что смог найти. Все что попадалось под руку, я швырял либо об пол, либо в стену, и вскоре моя комната прибывала в абсолютном хаосе. Везде были битые стекла, ковер пропитался чернилами, цветы стоявшие на подоконнике, теперь были на паркете. После того как я разгромил все что было, ярость ушла, сменившись страхом, который будто пожирал изнутри. Я упал на кровать, сворачиваясь клубком, дав волю слезам, которые тот час быстро заструились. Пролежав еще какое-то время, заснул. А когда открыл глаза была уже глубокая ночь, час или два… Я встал с кровати и переодевшись в белоснежное, и сняв обувь, вышел из спальни. Сначала стоял около собственной двери, нерешаясь ступить дальше, но потом все-таки пересилил себя и медленно зашагал к месту с корого все началось. Добравшись до двери, я увидел, что щелка под ней светится, конечно, он до сих пор разгребал документы и новые письма с договорами. Раньше мы вместе занимались этим до поздней ночи, я помогал ему, но сейчас… Я аккуратно опустился на колени перед кабинетом и замер. — Отец, — дрожащим голосом позвал я, я знал, он слышит, более того он слышал даже то как я шел, но ничего не сделал и не сказал. — Прости. Прости пожалуйста, — Я всхлипнул. В коридоре было очень холодно, но мне было все равно на ветер и ледяной стеклянный пол, я убрал руки с колен и положил на стекло, — пожалуйста… По щекам текли слезы. Никогда бы не подумал, что он способен на такое. Ему самому не страшно? Я ведь его ребенок. Сто пятьдесят ударов плетью — не шутки. Семдесят процентов умирают на месте, двадцать два умирают через несколько часов, я верю в восемь процентов, конечно… Но он никогда не верит в них, если это касается меня. Эру. Эру, прошу, пожалуйста, пусть он подумает еще немного. Прошу… Мне, страшно. Мое сердце бешено стучит в груди, только при мысли об этом. Оно будто пытается вырваться на свободу, а я не могу ему этого позволить. Эру. Умоляю. Умоляю. Пожалуйста… Я стоял на коленях и плакал, видя узкую полоску рыжего света, надеясь что он все же откроет. Когда начало светать, солнечный свет залил весь коридор, окна были в пол, огромные, и между ними были всего лишь тонкие колонны, так что свету ничего не мешало, этот коридор всегда был самым светлым, не только в плане освещения… Было уже наверное часов семь, я слышал как по другим коридорам ходят слуги, шепчутся, тихо смеются, говорят о чем-то своем. Тут дверь распанулась. Я поднял голову и сразу встретился с его холодными глазами. — Зайди. — Я быстро встал и прошел в кабинет. Дверь за мной скрипнула и закрылась. Отец тихой поступью направился к столу, жестом зовя за собой. Я пошел. — Ты стоял на коленях, на ледяном полу, в самом холодном коридоре замка, у меня перед дверью, пять часов. Ты больной? — Мне показалось, в его голосе промелькнула толика волнения, чему я был несказанно рад. Ему все-таки не все равно. — Как тебе доказать, что я сожалею? Клянусь, я… Я не думал, я знаю, но это правда было сделано не ради славы или чего-то еще… Я хотел помочь. — Не знаю как у меня получалось говорить, но так или иначе, хоть что-то я могу. Слезы и дальше текли, капали с ресниц на пол. — И что? Хочешь попросить о смягчении приговора? — Слыша как двумя прозрачными каплями, мои слезы соприкасаются с паркетом, спрашивает он. — Я не могу указывать… — Прошептал я, опуская голову. — И все-таки. — Пожалуйста, — Всхлипнул я, начиная сильно запинаться и делать долгие паузы в речи. — не там. Не при всех. Прошу, пожалуйста. — Я не просил, я скулил и от этого было стыдно. — Скажи, ты правда больше боишься зрителей, чем плети? — Он развернулся ко мне лицом, и наконец увидел как сильно меня колотило. — Да. Бей сколько захочешь, с той силой, с которой тебе этого хочется, но без… Без толпы. — Хорошо. Встань у той стены. Меня трясло, я никогда не думал, что такое может произойти. Никогда не представлял, что это возможно, страшно было так, что сдавливало легкие, не давая нормально дышать. Я подошел указанному месту. Там была железная сетка, как часть всего помещения, просто, чтобы разделить его на две части. Он прошел до двери и закрыл ее, на ключ. — Руки на сетку. Я повиновался, руки дрожали, и с каждой секундой сердце стучало все быстрее. — Никто ничего не увидит, но могут услышать… Ты решаешь — узнает об этом кто-нибудь или нет. Мои запястья оплели веревки, крепко сжимая руки вместе, и сильно прижимая к холодному металлу. Я стоял почти на носочках, так что даже если потеряю сознание, все равно не упаду. Отец ходил где-то сзади меня, я слышал, потом остановился. Его дыхание… Оно было размеренным, спокойным, от чего мне становилось страшнее. И в кабинете было тихо. Так что в ушах звенело. И тут свист разрезал воздух. Я вздрогнул. Вздрогнул всем телом. И зажмурив глаза, тихо всхлипнул. Он снова ударил. Кажется течет кровь. Но это все равно… Главное не кричать. И снова удар. Я дернул руками, веревки ужасно натирали запястья. Вскоре и они были в крови. Я старался терпеть, но как? Если кричать мне хочется, хотя бы просто от того что он решился на такое. До сих пор не верю, что это происходит! Больно… Я всхлипывал на каждом ударе. Я надеялся, что смогу вытерпеть… Но скоро всхлипывая прекратились, я начал скулить. Это отвратительно. Я задыхался. Слезы текли все время, оставляя соленые дорожки на щеках. И еще этот ужасный кашель. До просьб о прекращении было уже не далеко, ужасно стыдно, я не могу сдаться. Я виноват, я ведь заслужил всех этих ударов, и чего мне обижаться? Все могло бы быть во много раз хуже… Больно. И жутко. От крови, которая медленно стекала по спине, от того как одежда липла к телу. Я не могу больше, просто задыхаюсь. Где-то ближе к восьмидесяти я вскрикнул, боль была невыносимая. Перед глазами все плыло. Уже не от слез… — Прости… — Всхлипнул, тут же задохнувшись от нового удара, пришедшегося на поясницу. — «Пожалуйста остановись!» Но он не послушал, бил дальше, сильнее и сильнее. А я скулил после каждого удара. Я думал что хуже быть уже не может, но… Он начал бить по одним и тем же местам, это было во много раз больнее, во многих государствах это запретили, так как в них это считается нецелесообразным насилием или пытками, а у нас наказанием. Это было так больно, что сначала я просто перестал дышать, а потом закричал, и дальше кричал на каждом ударе, пока не сорвал голос. Дальше просто кровавый кашель рвал легкие, я захлебывался. — Ada… пожалуйста… Хватит умоляю. — Я буквально хрипел, как только договорил сразу закашлелся. — Еще ровно пятнадцать. — Не надо… Остановись! Умоляю! Прости, прости, прости! — Я зарыдал, начав умолять, жаль на него такое не действует… Дальше я будто бы вовсе перестал дышать. Во рту было слишком много крови, вязкой, липкой… От этого металлического привкуса уже тошнило. Вся решетка передо мной и рукава, которыя прикусывал во время самых сильных ударов были в бардовой жиже. Ударив меня последний раз, отец развязал веревку, ловя меня прямо над полом. У меня расскалывалась голова и очень тошнило, кажется меня даже рвало, но это я помню слишком плохо. Последнее что помню отчетливо, отец донес меня до моих покоев на руках, там уже было чисто, вероятно прибралась служанка, открыл настеж все окна, пустив воздух, и почти бегом направился в больничное крыло.