Ненавижу. Боюсь. Люблю.

Когда ты уехал, я возненавидела тебя. Не сразу, конечно. Сначала я ждала. Ждала и верила, что ты вернёшься, что хотя бы позвонишь, что в почтовом ящике обнаружатся однажды хоть несколько строчек твоим родным неровным почерком. Но писем не было. Была лишь записка — последнее, что ты сказал мне, вот так, даже не лично. Мол, прости — уезжаю, скоро вернусь. Целую, Гена. Даже смешно: пять лет наших с тобой отношений и совместных планов уместились в пару предложений и одно дежурное «целую». Смешно, абсурдно, глупо… Вот только мне тогда было не до смеха. Ты знаешь, каково это, когда тебя режут без наркоза? А я, кажется, знаю. Потому что тогда в груди так жгло, так болело, словно кто-то додумался проводить мне операцию на сердце без всякого обезболивающего. Знаешь, пока отчаяние невидимым скальпелем резало мне душу, я резала руки, собирая осколки разбитых тарелок. Кажется, я тогда разгромила половину квартиры — в стену летело всё, что могло напоминать о тебе. Набор посуды, купленный для нашей квартиры с твоей первой зарплаты. Чашка с котёнком — твой подарок. Рамки с нашими фотографиями, стёкла которых разлетались ледяными крошками. Эти крошки тогда заменяли мне слёзы. Единственное, что я не смогла уничтожить — свадебное платье. Платье, которое выбирала с таким трепетом, представляя, как пойду в нём в ЗАГС под руку с тобой. Платье, в котором я должна была произнести заветное «да», чтобы быть с тобой и в горе, и в радости. Знаешь, я тогда занесла над ним ножницы, но рука дрогнула. Это было выше моих сил. Так что платье это до сих пор лежит на антресолях. Как молчаливое напоминание о том, как сильно всё изменилось и как глубоко можно спрятать моменты прошлого, если сильно постараться. Я тебе его, может быть, покажу. Если, конечно, мне хватит силы воли снова взять его в руки. Я точно помню тот день и ту секунду, когда умерла моя надежда. Это было через два года после твоего отъезда, когда я переступила порог ЗАГСа — почему-то с Павловым, а не с тобой — и вдруг стала женой. А хорошие жёны не надеются, что однажды прошлая любовь появится на пороге их квартиры. Они не ждут, что кто-то, от кого вот уже два года нет вестей, примчится через полмира и сорвёт свадьбу, как в дурацком кино. А я очень хотела быть хорошей женой, Кривицкий. На зло тебе хотела. Когда я тебя возненавидела? О, этот момент я тоже отлично помню! Потому что нельзя забыть, как исчезает из твоего сердца боль, а её место занимает абсолютная ненависть, чёрной вязкой субстанцией обволакивая душу. Потому что я до сих пор помню ощущение холодного картона в руках — той поздравительной открытки, что ты прислал нам с Павловым на свадьбу. «Будьте счастливы», — писал ты. И я снова и снова перечитывала эту строчку, не понимая. Удивляясь, как я раньше не замечала в тебе этой жестокости. А время шло и, честно говоря, у меня не было даже призрачных оптимистичных надежд, что это самое время сможет хоть что-то вылечить. В груди жгло так же невыносимо, но я старалась об этом не думать. Изо всех сил пыталась заполнить жизнь какими-то другими, обыденными заботами, попытками строить карьеру и воспитывать сына. Поверь, Артёмка был очаровательным мальчишкой. Это сейчас ему в голову свобода ударила, а раньше от маминой юбки — ни на шаг. Со стороны мы были образцовой семьёй Вот только за красивым фасадом скрывались ссоры и крики, гнетущий холод заброшенного семейного гнёздышка. С годами Павлов всё чаще вёл себя как последняя скотина, изводя меня скандалами и изменами. Но я больше не искала спасения в мыслях о тебе, не думала, как брошусь тебе на шею, если ты однажды постучишься в мою дверь. Я наоборот мечтала, как спущу тебе с лестницы, сотню тысяч раз прокручивала в голове все едкие, отвратительные фразы, которые скажу тебе. Но, когда ты всё-таки явился, я растеряла их все. В ту ночь, когда ты возник у меня на пороге, я впервые ощутила новое чувство к тебе. Страх. Я смотрела в потолок своей спальни, не в силах уснуть, и боялась того, что так просто впустила тебя свою жизнь. Боялась потерять контроль над собой и едва обретённый контроль над собственной жизнью. Боялась подкрадывающегося понимания, что на самом деле больше не ненавижу тебя. Раньше я бесконечно грезила какой-то непонятной, бессмысленной местью. Мысли о том, что однажды я причиню тебе такую же невыносимую боль, как ты мне, были моим спасательным кругом в первые годы замужетства. Мне казалось, что моё счастье, пусть даже мнимое, должно уничтожить тебя. И только многим позже я поняла, что все эти годы тебе не было до моей жизни никакого дела. Но теперь ты почему-то снова был здесь, в моей квартире. И смотрелся в ней так привычно, так правильно, что я боялась ещё больше. Шутка ли — видеть тебя на своей кухне по утрам. Это казалось мне сумасшествием, пугающей галлюцинацией, осколками того бреда, в котором я прожила первые месяцы после нашего расставания. Наверное, я зря разрешила тебе чересчур приблизиться ко мне, пересечь черту натянутой вежливости и стать если не моим любовником, то хотя бы его подобием. Зря доверила тебе своё сердце, забыв о том, каким неаккуратным и неловким ты можешь быть по отношению к нему — того и гляди разобьёшь. Правда, взамен в моих руках оказалось твоё сердце. В самом худшем из всех возможных контекстов — в моих руках оказалась твоя жизнь. Я не знаю, почему кинулась грудью на амбразуру, почему разрешила себе рисковать должностью, репутацией, статусом ради тебя. Ради человека, который предал меня. Ради человека, чьи эгоистичные желания в итоге снова оказались сильнее наших отношений. Я просто считала это правильным — помочь тебе, спасти тебя. Я просто до слёз, до боли в груди боялась за тебя. Да, Гена, я с наивностью двадцатилетней девочки верила, что мы сможем снова быть вместе. И даже на секунду не задумалась, что за эти тридцать лет мы оба изменились практически до неузнаваемости и теперь вынуждены были привыкать друг к другу заново. Ты оказался абсолютно другим — новым, незнакомым мне человеком. В тебе откуда-то взялась резкость, грубость, ты вдруг перестал прислушиваться к моим просьбам, начал гнуть свою линию с невообразимой упёртостью и, кажется, плевать хотел на мои чувства. Я не сразу поняла, что всё это, возможно, было в тебе и раньше. Просто я, наивная, молодая и влюблённая до звёздочек в глазах, не хотела и не умела этого замечать. Неудивительно, что мы снова разбежались. Мой постоянный страх — за твою жизнь, за моё собственное несчастное, склеенное не один раз сердце — очень скоро превратился практически в панику. Я боялась каждого нового дня с тобой и ещё больше боялась, что однажды в очередном новом дне не станет тебя. Я боялась доверять и боялась не верить. Я боялась нового предательства. Говорят, в нашу жизнь приходит то, чего мы боимся больше всего. Наверное, поэтому ты действительно снова предал меня. Наверное, поэтому в моей жизни появился Алеников. Я так сильно боялась потерять свою независимость, что даже не заметила, как безропотно отдала её в руки другого человека. С этого момента страх окончательно занял всю мою жизнь. Это была холодная, беспросветная темнота, и я барахталась в этой ледяной невесомости, не в силах выбраться. Жить в страхе было невыносимо. Отказаться от этой жизни виделось мне невозможным. Мне казалось, я контролирую ситуацию. Казалось, что я не дам себе скатиться в пропасть, дойти до предела. Казалось, что смогу вышвырнуть Аленикова из своей жизни, если только захочу. Но я снова и снова получала синяки: и фигуральные — от жизни, и вполне реальные — от своего сожителя. Я в очередной раз наступала на грабли, даже не пытаясь найти обходной путь — в какой-то момент мне всё это стало безразлично. Да, однажды я очнулась на самом дне, способная только бояться и жалеть себя, брошенную всеми. Если бы ты только знал, каким отвратительным было это чувство. Мне было противно, мерзко от самой себя. Ведь я всегда считала себя сильной, способной справиться с любой болью, с любой проблемой. А тут вдруг так сломалась, утонула в собственном липком ужасе. Единственная секунда просветления, единственное мгновение, когда страх отступил, — когда я поняла, что Аленикова, столько времени управляющего мной, как театральной куклой, больше нет. Нет, не когда я его убила (сейчас я говорю об этом почти спокойно, практически со смирением), а когда точно осознала — я наконец избавилась от него. В тот момент цена избавления была не так важна. А потом снова явился ты, пусть в этот раз я сама тебя позвала. Наверное, это был горячечный бред. Я помню, как шептала в трубку «плохо, Гена» в ответ на твоё «как ты?». Всё остальное всплывает в памяти с трудом, как будто в дымке. Весеннее тепло, твои руки, сжимающие мои ладони в молчаливой поддержке, твои улыбки и объятия. Боль как будто потихоньку отступала, сдавалась под натиском твоей неожиданной нежности и тянула за собой страх. В тот день я засыпала с твёрдым намерением больше не бояться. Но жизнь никогда не обещала, что всё будет просто и счастливо. Наверное, мне давно пора было привыкнуть к этой вселенской несправедливости, которая отчего-то выбрала меня своей жертвой. Знаешь, мне всегда было немного любопытно — что чувствуют наши пациенты. О чём думает человек, находясь на грани, прощается ли с жизнью… Теперь знаю — не прощается. Просто боится. Так сильно боится, что кажется, словно кроме страха ничего в тебе больше не существует. И страх этот не пускает в твою голову ни одной здравой мысли. Этот страх заставлял меня кричать, звать Брагина, и снова и снова бить себя по ногам, пытаться почувствовать хоть что-то. Но ничего не было. Совсем ничего. Понимание страшнее неведения. Я лежала в палате, часами глядя в белый потолок, и завидовала нашим пациентам. Тем, кто никогда не знает до конца, что с ними происходит. Когда не понимаешь, проще надеяться. Я не надеялась. Потому что точно знала, что со мной. Знала досконально, знала наизусть — по университетским учебникам и по годам практики. И если за неделю до этого мне казалось, что ещё темнее мир вокруг стать не может, то жизнь доказала — для неё понятия «невозможно» просто не существует. Мой «свет в конце тоннеля» превратился в крошечную точку, едва приоткрытое окно. И, как ни странно, на фоне этого окна снова возник ты. Возник и вцепился в меня мёртвой хваткой, сказал своё железобетонное «справимся» и почему-то принялся меня терпеть. А я прекрасно знаю, что была невыносима. Но зависеть от тебя, знаешь ли, тоже было испытанием не из лёгких. Едва ли не каждый день я боялась, что после очередной моей истерики ты не вернёшься. Хлопнешь дверью, уйдя на работу, и просто исчезнешь, растворишься, бросишь меня снова. Ведь если я оказалась не нужна тебе здоровой, молодой и красивой, то зачем тебе нужна была я, не способная даже на ноги подняться? Только ты почему-то не уходил. Ни через неделю, ни через месяц, ни через полгода. И смотрел на меня странно так, не как все. Без жалости, а как будто бы наоборот с гордостью. Я такого взгляда у тебя ещё не видела и всё гадала — что же это за чувство у тебя в глазах притаилось? Долго гадала, а ответ оказался совсем близко… Любовь. Когда я тебя полюбила? Не помню. Помню, как потихоньку испарился страх. А как любить начала, не помню. Знаю только, когда осознала. Когда ты в очередной раз с боем отобрал у меня таблетки, когда заглянул в глаза и я вдруг поняла — люблю. Не заново, а впервые, кажется, за всю жизнь действительно тебя люблю. Не схожу с ума по тебе, не боюсь, что исчезнешь, не жалею тебя… Люблю той любовью, о которой пишут в книгах, любовью, которая всё преодолеет. Любовью, которая выросла из твоей обо мне заботы, из каждой ночи, что ты провёл у моей постели, из твоей безвозмездной жертвенности. Я растворилась в твоей заботе. В улыбках твоих, в касаниях, в словах поддержки. Я не надеялась особо, что встану на ноги. Но ты верил. А я верила тебе, потому что кроме как тебе верить мне было некому. Я разрешила себе не бояться больше. И ни секунды об этом не пожалела. Когда моего пальца коснулся холодок обручального кольца, я внутренне замерла. Помню, как продолжала что-то тебе говорить, а в голове, в общем, ни одной связной мысли и не было. Только какое-то ненормальное, сумасшедшее счастье. Неужели правда? Неужели на этот раз это было всерьез? Не по молодой глупости, не из желания отблагодарить за выцарапанное ради тебя сердце, а из любви? Из той любви, которую я видела в твоих глазах и которую сама носила в сердце. Я могла сказать тебе «нет» и ты бы всё равно остался рядом — я это знала, ощущала каким-то десятым чувством. Но мне больше не хотелось делать тебе больно. Если когда-то я хотела мести, то теперь мне нужно было лишь тихое счастье. А за всю боль, что мы друг другу причинили, мы оба расплатились сполна. И вот теперь я лежу, всё так же глядя в потолок. Как-то я сказала тебе, что там много интересного, помнишь? Тогда я не могла уснуть от боли, теперь — от какой-то невозможной, всепоглощающей радости, от того, что во мне, кажется, теперь целый мир. Потому что сегодня я стала твоей женой. И, спустя тридцать пять бесконечных лет, я наконец призналась, что люблю тебя. А ты до конца дня возвращал мне эти признания нежным шёпотом и постоянно держал за руку, как будто я могла куда-нибудь исчезнуть. Теперь ты мирно сопишь, зарывшись носом в мои волосы, а мне не спится. Я всё не могу перестать думать о том, как удивительна бывает жизнь. За эти годы я пережила ожидание и боль, ненависть и страх, горечь предательств и разочарований. Но отчего-то я всё равно тебя люблю. Назло всякому здравому смыслу я научилась прощать тебя и теперь, чувствуя, как крепко ты прижимаешь меня к себе, готова наконец навсегда перечеркнуть наше прошлое ради нашего же будущего. Знаешь, если бы мне предложили забыть всё, что между нами было, я бы отказалась. Потому что если бы не было в нашей жизни всех этих лет, никогда не было бы и нас с тобой — таких, как сейчас, сошедшихся, встретившихся в этой точке времени и пространства, чтобы наконец дать друг другу такой желанный мир. Потому что без «ненавижу» и «боюсь» никогда бы не было долгожданного нами обоими «люблю».