Тишь

      Тяжёлый шаг вился за иссиня-чёрным пальто, проскользающим между узкими коридорами громадного здания, стоящего на углу улицы. В этом звуке не было ни страха, ни мести, ни других пагубных чувств человека. Наконец он с осторожностью открыл квартирную дверь: та бесшумно поддалась и открыла для глаза длинный коридор, обвешанный мелкими картинами неких деятелей. Далее ещё дверь. На этот раз раздался свист, благодаря которому сидящие в широком зале обернулись на гостя. Уважительно кивнув, они вернулись к беседе. Один из пиджачных джентльменов скромно подтянул стул, указывая на него новоприбывшему. Тот сел и принялся распознавать знакомых и запоминать новых людей, параллельно включаясь в разговор. За большим столом, приблизительно на 5 персон, сидело 8, не включая Пальто. Их позы были уверенны и дерзки: кто-то, как мужчина в тройке, блистал глазами, выражавшими глубокое уважение к присутствующим, но и также скуку - разговор был отрывист и скуден; другой скрестил руки на груди, подозрительно присматриваясь; следующий бесчувственно глядел в окно; другой то-то и то-то - неинтересная персона; а двое, опустив руки под стол, смотрели на пустой лист бумаги, изредка излагая своё мнение. - Господа, это чушь, - начал один из любителей чистых листов. - Мы не сможем участвовать в выборах, друзья. - Да почему? - тройка хлопнул по столу ладонью. - Сударь, вы постоянно: как начинается разговор - так це не может быть. Это возможно, если провести агитацию и совершить переворот. Так что может. - Да нас повесят как собак! - У нас за углом чертовы "демократы" кашу варят; нам нужно начинать действовать, - тот скрестил руки, облокотясь на спинку стула. - Иначе к чему мы здесь? - Не знаю...       Пальто начал свою речь со скрипа стула. Он поставил локти на стол и скрестил пальцы; после по комнате раздался низкий, но мягкий голос: - Я с вестью, - присутствующие взглянули на него, как на оазис средь знойной пустыни, - она вам не понравится. - Ну кратче, сударь, кратче. - Я слышал о повторном начале эксплуатации мирного населения. Представляете, вы можете продолжать свои бессмысленные споры в сыром окопе. - Бессмысленный спор?! - тот воскликнул так, что в его голос вновь вернулись подростковые нотки, - Мистер, ты слышал? Да как он смеет? - Когда об этом разглашат официально? - Завтра. Это должно было быть вашим сюрпризом на работе, - тот обратился к Мистеру. - Наше государство всё больше и больше сползает в гущу скверны. - Ну так это мы и обсуждаем! Сам себе перечишь! - мужчина автономно встал, так и не поняв к чему, но действие придавало героичности, - господа, в один прекрасный день мы должны выйти на площади и повести народ из этой скверны!       Но никто не воодушевился; тишина вновь осела едкой пылью. Каждый думал о своём: семья, друзья, будущее и, естественно, настоящее; были и те, кто интересовался целостностью воспоминаний, которые сгинут с этого мира вместе с ними. Хорошо это; плохо это - каждый поразмыслит самостоятельно. Только в конце заседания каждый перекинулся скромным словцом, а после направился в свою сторону. На улице потемнело. На небо легло тёмно-синее покрывало, на которое упали несколько мерцающих капель и одно круглое пятно, сливающееся с редкими фонарями. Деревья ещё спали; на дорогах лежал грязный мокрый снег, наступать на который было отчасти приятно, отчасти противно. Зато воздух был практически чист и свеж. Прохладный, но не покалывающий нос; влажный - дышалось легко. Лучшее состояние для того, чтобы продумать будущее, но мысли задумались о другом. Мистер был заинтересован в осмыслении того, что творилось вокруг и о чём частенько задумывались члены заседаний. Неудавшейся строй, воплощение, стоит итогом амбициозных и светлых идей. Лет 30 назад народ сам выбрал члена парти Захарова, выдвигающего красочное будущее и прогрессивное настоящее, которое и приведёт к этому будущему. "Труд, - говорил он, - вот двигатель прогресса!" Партия у власти 30 лет, но для коммунизма слишком много рабства. Так уж устроено: народ ещё болен, ему не до труда. Теперь отвечают:"Мы воспитаем не их, а новые поколения." Вот, в общем, и вся идея. Помимо рабства - нищета. Народ голоден, хоть и пашет; народ немощен, хоть живёт в государственной комнатушке; народ жалок - он ворует, но боится этого. Таков уклад Сариславской республики, движимой партией которой является КПСР. Повторять размусоленную мысль приходится из раза в раз, чтобы не забыть причину ввязки в псевдо партию.       Наконец он переступил через знакомый порог дома. Включённый свет озарил низкую квартирку: картины, вазочки, полки, на которых смиренно и горделиво стояли и лежали на боку книги; подушки, мелкие, без узора; вьющиеся растения в глиняных горошках - всё это составляло тот самый женский уют, хоть и у тех подобное встречается крайне редко. Усталые шаги потянулись к письменному столу. После шелеста бумаги, прошёлся лязг ручки. Письмо было немногословно - содержательно, без лишнего:       "Здравствуй, Джордж. Думаю, время подходящее. Спасибо за помощь. Не могу писать красивые строчки, но нет смысла отвечать на ясный и содержательный план. Увидимся."       Письмо отъехало на край стола; Мистер взялся за голову, проникнув пальцами вглубь тёмных волос, украшенных сединой. В такие моменты он думал, что погружается в депрессию, ведь каким будет завтра знает только... а, впрочем, никто не знает. Но то, что будет какая-то ежедневная суматоха, известно каждому. Дни проходят слишком быстро, а поток действий настолько однообразен, что день сваливается в общую кашу, из которой вынести можно только пару диалогов. Сон считается спасением от однообразия, ибо сны, как правило, могут беспрепятственно меняться с кошмара на уют, придавая некий шарм; защищают от монотонного стресса.       Утро выдалось необычайно солнечным. От тёплого солнечного света, падающего на верхушки зданий, у жителей улучшалось настроение. И с таким же необычайным вдохновением все ринулись на работу. Также и Мистер. Проезжая оживающий город на трамвае, он наблюдал за протекающими мимо улицами и трезво обдумывал как же ему преподнесут новость. Главврач крайне вспыльчив: ожидать можно всё, что душе угодно, его душе, конечно же.       Медсестры, словно пчёлки, заботливо ёрзали по коридорам; некоторые лампы всё ещё жужжали; персонал шутил или ныл, иных разговоров, как правило, не было - подозрительная обыденность. Верно они ещё не знают о новости. Кабинет пропах макулатурой. На него так мило ложились солнечные лучи: даже не хотелось включать язвенный свет. Он оставался тем же родным и предсказуемым. Наконец врач-терапевт тихо уселся на стул и драматично опёрся на руку, в ожидании того самого момента. В безмыслии неуютно. Вспомнилось общественное настроение, которое впитывает весь террор из-за безысходности. Теперь на людей даже смотреть жалко.       Вскоре в кабинет вошёл высокий, чуть пухлый, мужчина с светло-голубыми недовольными глазами. Его руки вцепилась в стол; поза была домашней, будто нечто привело к строгому разговору с детьми. - Павел Ильич, назревает серьёзный разговор, - гость с мыслью опустил голову, пытаясь корректно сформулировать дальнейшую речь. - Конечно, что такое? - Вы... В общем, Павел Ильич, я обращусь к вам, как к другу, приятелю, - его взгляд вернулся к собеседнику. - Правительство знает о вашей причастности к революционной партии. - Вот как, - задумчиво ответил тот. - Я отгорожу вас! Понимаете, Павел, собирается конференция, международная, в соседней стране, в ЮОС, и от нашего района требуется квалифицированный сотрудник, - он оттолкнулся от стола и просунул кисти в карманы. - Нет надобности: я же не женат, даже. - Мы не хотим терять сотрудников. - Премного благодарен за Вашу заботу, уважаемый, но на фронте от меня боле проку. - Хорошо, кто я такой, чтоб вас уговаривать... - мужчина направился в сторону двери и, приоткрыв, вновь повернулся; молчание ничего не сделало.       Ближе к вечеру намечалась серьёзная операция: сердце невольно отбивало 120 ударов в минуту; ладони покрывались потом; дыхание учащалось. Подобная реакция случалась не часто, в основном во время первого года работы, но скрытая тревожность постоянно просачивается наружу. Доктор стал замечать невнимательность и интересные рефлексные реакции на раздражитель. "Павел Ильич, чтоб вы, как кот, шугаетесь?" - с небольшой усмешкой замечали коллеги. Встречный вопрос к себе возник ещё в начале усугубления скверного времени. Ради излечения Павлу даже пришлось вступить в кружок, правда, не в тот, который ожидалось.       Светлый и практически пустой коридор бережливо вёл доктора к необходимой палате. Чувство долга и гордости постепенно просыпались - улучшалось настроение и самочувствие.       В палате было двое пожилых мужчины. Оба сидели на краю, одетые в голубые сорочки, подвинувшись друг к другу, и с незаметным страхом, просматривали телевизионные новостные каналы. - Господа, как ощущаетесь? - доктор отвернулся закрыть дверь. - Павел Ильич, - ласково откликнулся один, - заждались уже. - А опрацию-то, в единовременности делать будут? - отозвался и второй. - Вас, - Павел повернулся к первому, - ко мне переведут, а вас к Химеллю. Операция простая, отойдёте быстро. Мы о вас позаботимся, господа. - Господа... Нас так ток вы называете, - старик прильнул к стенке и посмотрел в окно, - спасибо вам, Павел Ильич. - Чаще медсестер заходите, - подшутил другой, - вас Лариса вместо себя подсылает, хе-хе.       Лицо доктора стало ещё более приятным благодаря скромной улыбке: - Да не то, чтобы... А впрочем, да, вы правы, - он вновь повернул к двери. - Скоро увидимся, джентльмены.       В ответ проследовало несколько слов и приятельских смешков. В мыслях были только они и стук каблуков об кафельный пол. Зайдя в операционную он обменялся словами со своими коллегами; протянул вымытые руки медсестре, которая бережно надела на них перчатки; на столе лежал спящий знакомый старичок.       Через несколько часов старшая медсестра Лариса вновь напомнила о проверке прооперированного пациента, по этой причине стук каблуков о кафель опять встрял в мыслях. Казалось бы, мелочь не стоит времени на внимание, но для Павла было крайне важно снова и снова концентрироваться на стуке и обдумывать это. - Ваше самочувствие? - дверной щелчок резво раздался по палате, - не тошнит? - Слабость, да и только. - Не долго вам здесь сидеть, скоро увидитесь с внучкой, - доктор сел у ног и начал заполнять отчёт.       Сидеть рядом с пациентом, которого удалось вылечить - самое прекрасное в работе. Коллеги, в плане собеседника, практически не интересовали, ведь у них всё тоже самое, а вот у пациентов красочное разнообразие, возможность сообщить о том, о чём сам не догадывался. - Да... Внучка... - тяжело вздохнул старик, - если б не работа, цены б вашим словам не было. - А сколько часов в день вы работаете? - отвлёкся Павел. - Тут, Павел Ильич, от смены и дня зависит: когда 12 часов, когда 10, но не меньше 10 уж точно, - тот задумался и вскоре добавил, - работаю на обработке алюминия, ну вы, собственно, знаете: опухоль то не по воле божьей возникла, хотя... - Скоро отработаете и на пенсию, как полагается. - Какой там скоро, скорее не скоро, - пробубнил старик, - нам ж пенсионный возраст поднимают. - Опять? - доктор вернулся к отчёту, - не сладко нам, конечно. - Детей мало. Но, конечно, будь моя воля - не размножался б вовсе...       После лишь уместная тишина осела на беседу, разбавлять которую было нечем, да и незачем.       Желтоватый свет настольной лампы аккуратно ложился на макулатуру и канцелярию, а также на руки Мистера. Это выглядело так, будто свет осязаем и он смог собрать его в ладони. Но и эта мысль крайне быстро ускользала: её заменяла новая. Мистер не сразу понял как так произошло, что он взял повестку прямо из рук начальника. Конечно, это было частью плана, но видимо тот не был готов к его осуществлению.