Пуговицы и похоть

Каждый хотя бы раз в жизни задумывался о существовании сверхъестественного. Ну, хотя бы в целях общего развития. Чонгуку нравилась всякая фентези-чушь на выходных, чисто под пачку чипсов — расслабиться и немного отдохнуть от плотных графиков концертов. Но чтобы его вдруг посреди концерта шарахнуло волной воздуха и перенесло в какой-то странный дом, напоминавший логово мага из фильмов — это на чушь уже походило слабо. Где-то в переполненном зале посреди Сеула толпа орала (то ли от восторга, то ли от непонимания), а менеджеры Чонгука офигевше таращили глаза на сцену, где свет прожекторов указывал на место, где только что у самого успешного их певца отлетели пуговицы на рубашке — фанаты взвыли, а в следующую секунду тот исчез. Вжух! — и остались только пуговки на полу. Никто не обратил внимания в суматохе, как с VIP-места поднялась фигура, медленно скользнула в тень, блеснув желтыми стеклами очков, и будто растворилась в воздухе. Чонгук покрутился вокруг своей оси, отсвечивая в бликах свечей концертным пиджаком со сверкающими продольными нитями, озадаченно сгреб рукой растрепанные взмокшие волосы, и поначалу подумал, что он рухнул в обморок прямо на сцене и все это ему мерещится. Но низкий голос, прозвучавший будто сразу отовсюду, заставил вздрогнуть: — Ты не спишь, дорогой. Уж поверь мне. Чонгук поводил взглядом по стенам, потолку, ища источник звука, и, не найдя, спросил в пустоту: — Ты кто? — Я тот, чье терпение кончилось, как пуговицы на твоей рубашке, — раздалось прямо за спиной, отчего Чонгук подпрыгнул и резко повернулся. Сквозь желтые стекла очков на него смотрели очень красивые и очень странные зеленые глаза. Смотрели внимательно, цепко, изучая каждый сантиметр, и, когда дошли до распахнутой на груди рубашки, кадык их обладателя дернулся. Блеснула золотая цепочка на шее, руки с изящными холеными пальцами скользнули в карманы брюк, задрав полы кричаще желтого пиджака. — Ты кто? — повторил Чонгук, и от движения головы прядка волос упала снова ему на лоб, за что тут же ухватился странный взгляд. — Если вкратце — я тот, кто хочет тебя и получит. — Чего? — О, не волнуйся, от тебя мало что зависит. Расслабься и получай удовольствие. Расслабиться Чонгук сейчас вряд ли бы смог, учитывая странность ситуации, но у него почему-то получилось. Странный парень слегка махнул пальцами в царском жесте, чуть выше взвилось пламя расставленных повсюду витых свечей, и Чонгук ощутил себя вдруг тяжелым, как чугун, а в следующую секунду оказался парящим в воздухе в другом месте. Долю секунды провисел, глядя на роскошный балдахин, после чего рухнул в объятия кровати и подушек, разбросанных на ней. Успев приподняться на локтях ровно в тот момент, когда перед кроватью возник его похититель, Чон хотел было слезть с постели и возмутиться, и даже слез, но вместо возмущения он протянул руки, притянул к себе парня и со сладким вздохом приложился губами к его шее, услужливо подставленной под поцелуй. Где-то на задворках сознания проскочила мысль, что он делает что-то странное, но быстро потерялась в растущем возбуждении. Возбуждении? Чонгук шарахнулся назад, выкатив глаза от шока, а красивые губы напротив усмехнулись. — А ты сильный. Сопротивляешься еще. Ничего, я помогу. Изящная рука сняла очки, отбросила их на стоящее поодаль старомодное кресло, туда же полетел желтый пиджак. Взгляд вернулся к Чонгуку, и тот начал подозревать, что у него поехала крыша, потому что глаза стали синими. Ярко, пронзительно синими, как чертовы магические шары из фентези-фильмов. Глаза приближались, Чонгук чувствовал, как теряет волю. — Я довольно давно за тобой наблюдаю, — медленный шаг вперед. — Невозможно не заметить того, чье лицо буквально повсюду, — еще шаг. — И, знаешь, я бы даже потерпел, потратил бы время на знакомство с тобой, все эти ухаживания, вежливость, но во всем виноваты те, кто сшил твою рубашку. Палец коснулся кожи на чоновой груди, прошелся вниз — туда, где пуговки еще держались: Чон наблюдал за этим, не в силах пошевелиться, а потом вздрогнул, потому что руки схватились за ткань и резко потянули в стороны, отчего оставшиеся пуговицы тихо рассыпались по роскошному ковру. Живот втянулся от жадных ладоней, тут же прилетевших касаться — Чон подавился воздухом, хотел выкрикнуть «прекрати!», но не смог. — Оставь попытки остановить меня и себя, дорогой, — незнакомые губы шептали в гуковы, синий взгляд пронзал насквозь; Чон успел отметить, что линз в глазах точно нет, как услышал: — Ты под моим внушением, — и провалился в поцелуй. В голове плыл дурман. Синими вспышками — сознание, жаром по позвоночнику — возбуждение. Он словно со стороны видел, как сам падал спиной на постель, увлекая за собой незнакомца; как перевернулся, подминая его под себя, чувствуя вкус его кожи, бесконечно целуя красивое тело, которое сам же избавлял от одежды; помогал жадным рукам до конца стащить многострадальную рубашку и хрипло дышал, стоя на коленях, пока губы блуждали по его груди. Низкий голос сопровождал все это комментариями, от которых плавились мозги. Чонгук пытался промычать, что он не гей, ухватиться хотя бы за эту последнюю зацепку за реальность, но обладатель голоса тихо засмеялся, положил ладонь на его пульсирующий стояк, и сжал, заставляя дрожать. — Если я сказал, что ты потрясающе горяч — ты мне веришь. Если я хочу тебя — ты тоже меня хочешь. И мне плевать, гей ты или нет, понимаешь? Слова эти будто прибивали гвоздями к чонгукову мозгу, он тупо кивнул и послушно толкнулся членом в сжимающую руку. Застонал. Схватился за плечи, скользнул ладонями до шеи, успев рассмотреть несимметричные глаза и родинку на кончике носа, взял в руки красивое лицо и впился поцелуем в улыбающиеся губы. А руки внизу расстегнули его штаны, спустили их вместе с бельем до колен; Чон лег на спину, позволяя все стянуть, а когда его стояк вдруг оказался в захвате горячей влаги языка и глотки, ахнул, широко раскрыв рот, и выгнулся от удовольствия. Бликами, кадрами играло пространство. Пошло-прекрасное лицо между его ног, насаживающееся на член, отчего рассыпались светло-каштановые пряди, призывая за них ухватиться. Чонгук схватился, и лицо вдруг оказалось перед глазами: он, как заколдованный, засмотрелся на вспухшие губы и странные всполохи в синеве глаз и срочно захотел все это поцеловать. В следующем кадре он тянет вверх белую футболку со стройного тела, тянет нетерпеливо, поэтому рвет, и под треск ткани слышно хриплое: — Твоя дрожащая ярость сводит меня с ума, дорогой… Давай еще немного усилим твое желание, ты ведь не против? Чонгук почувствовал, как волна жара прокатилась по венам, и, против он или нет, сказать уже не смог бы: желание стало таким сильным, что образ пленителя расплылся в глазах туманом. Боясь потерять его из виду, Чон сильнее вцепился руками, услышал довольное мычание и радостно набросился с поцелуями на бедра, перемежая их с укусами. — Еще! — скомандовал голос. И Чонгук сжал сильнее, прижался крепче. — Еще! И Чон, не соображая, что делал, но откуда-то точно зная, что так нужно, наклонился, широко провел языком по нежной коже сочащегося члена и взял его в рот. Естество на уровне подсознания надрывно кричало об опасности, но где-то там наверху еще надрывнее стонал обладатель голоса, поэтому Чонгук не останавливался, вбирал глубже, поливал слюной кожу вокруг, подчиняясь чужой воле, и, видимо, ею же и направляемый, развел ноги в стороны руками, подхватил упругий зад ладонями, сжал, сорвав одобрительный хрип, а после потянулся за губами наверх, чтобы досыта насладиться голосом, который не выпускал его волю из плена. — Я хочу тебя так сильно… — изломанным шепотом выдохнул он в самые губы. — Также, как и я тебя, дорогой, — похвалил его голос. — Возьми меня. Простой приказ, заставивший член дернуться, Чонгук поспешил исполнить. Комната — огромная, как во дворце — плыла и кружилась перед глазами. Единственным ориентиром было тело в руках, и Чон за него продолжал держаться, уже забыв собственное имя. Как будто тысячу раз он так делал: уверенно направил член в горячую тесноту, толкнулся, замер от ощущений и уткнулся лбом в чужую грудь. — Почему так… слишком? — еле выдавил из себя. — Потому что я так хочу. Синева сверкнула, подчиняя животную часть человека, и время перестало существовать. Чонгук, набирая темп, погружался в тело, принимавшее его так охотно, впивался пальцами в кожу, насаживая на себя, и выл от яркости ощущений, которые точно должны были его разорвать на клочки, но он почему-то все еще был цел. И все еще трахал — размашисто, с силой вбиваясь, доставал и всаживал член, выбивая стоны, чувствовал на себе руки, сжимающие зад, пальцы, нырявшие в его рот. Голос говорил «соси», и он сосал. Пальцы проезжались по языку, надавливали, а после хватались за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Чонгук смотрел, плавился под взглядом и трахал. Переворачивал, заставляя держаться за витые кованые прутья кровати, и трахал еще. Пот лился по вискам, руки тянулись к прекрасным волосам, хватались за них и тянули на себя, чтобы получить поцелуй. Пленитель подавался на это, хрипел, изворачиваясь, и целовал, охотно и жадно, сотрясаемый толчками и прижимаемый спиной к взмокшей груди. — Кончи в меня! Чонгук отстранился, взялся покрепче руками за зад, поменял угол и резко толкнулся, сорвав вскрик боли. — А-ах… Да ты же звереныш! Чонгук, словно зомби, тупо прослушал эту фразу, но, видимо, его сегодняшний повелитель не захотел что-то менять, поэтому следующий толчок был таким же полумучительным для него. В замутненном сознании это отдалось ярким кайфом, и член вошел с еще большей силой на следующем толчке, заставив снова закричать — Чонгук едва заметно ухмыльнулся уголком губ, устроился поудобнее, и начал гонку за удовольствием. Пленитель орал все громче с нарастанием скорости, хватался за прутья изо всех сил, до побелевших костяшек, его тело сотрясалось от вонзающегося члена, инстинктивно пыталось увернуться от боли, чем еще больше заводило Чонгука, который снова хватал за волосы, и всаживал, всаживал… Но жертва этого секса пополам с болью хитро улыбнулась за пару секунд до. Неожиданно пришедший в себя Чонгук, по инерции продолжавший движение, кончил с протяжным стоном, сжимая чужой зад в руках, вытаращил глаза в удивлении и упал головой на взмокшую спину, упершись лбом и пытаясь понять, что произошло, и попутно восстановить дыхание. Но тело вывернулось из-под него. Чон почувствовал, как выскользнул из горячей приятной глубины его член, и присел задом на свои ноги, наблюдая, как поворачивается парень, по бедру которого полилась струйка семени. Чонгук, еще не в силах паниковать, с нарастающим шоком рассматривал стройное тело, принявшее такую же позу, как у него, мазнул взглядом по красным отметинам повсюду — где-то округлым, как от пальцев, где-то явно от зубов — дошел до стоящего члена и сглотнул, резко вернувшись к сиявшим синевой глазам. — Какого черта… Глаза сузились в довольной усмешке. — Мы еще не закончили, дорогой. И за то, что ты умудрился, несмотря ни на что, кайфануть по-своему, благодаря моей боли, ты будешь наказан. — Что? Что ты… Но снова синева придавила волю. Так, что он ощутил давление на шею, заставившее податься вперед, опереться на руки и снова принять пальцы в рот. Подчиняясь, Чон мычал упрямо, не понимая, почему он это делает, но рот открывался вопреки желанию, пальцы продолжали натиск, и его мучитель, проведя пару раз свободной рукой по своему члену, приставил его к губам Чонгука и произнес: — Сделай это так, чтобы я подавился кайфом также, как ты. Член погружался в рот, а Чон на остатках воли пытался отстраниться, бешено сверкая глазами, но получалось плохо. Рука требовательно вцепилась в волосы, и первый глубокий толчок в горло сковал ужасом происходящего. — Не сопротивляйся, будет только хуже, — посоветовал голос сверху. Вторая рука легла на затылок, и началась битва за воздух, которого Чонгуку давали хватать со свистом, прежде чем снова заполнить глотку плотью, давившей на нее и распиравшей в стороны так сильно, что вышибало слезы. Чон хрипел, давился, но его снова и снова насаживали, сдергивали, давая прокашляться, и снова повторяли процесс. Поначалу одиночными толчками, потом по нескольку за раз, заталкивая глубже и глубже, отчего темнело в глазах и казалось, что он вот-вот задохнется. Но член, увлекая за собой гирлянды чоновой слюны, снова выскальзывал, красивые пальцы надрачивали его немного и снова приставляли к губам. — Расслабь горло, упрямый, я просто хочу вытрахать твой ротик поглубже! И Чонгук сдался. Окончательно поняв, что никакими усилиями не сможет сдвинуться с места, он прислушался к ненавистному совету, мысленно пообещав себе убить этого гада, когда тот выпустит его из хватки. И, откашлявшись, принял в рот уже не сопротивляясь, походу ловя шизу от самого факта происходящего. Сверху раздался удовлетворенный стон, одна из рук ласково погладила по голове, потом спустилась к горлу, прощупывая распиравший его член, и понеслась серия из нескольких толчков — одна за другой. Схватить воздуха, откашляться, принять. Вдохнуть снова, сморгнуть слезы, принять. Между всем этим с ужасом осознать, что его собственный стояк снова оживает, и охренеть от самого себя. — Да, вот так просто отлично, Чонгук, м-м-м… Головка проталкивалась раз за разом, руки гладили горло и давили на затылок, а тот, кто его трахал, стонал наверху от удовольствия, менял углы, водил по губам влажно-гладким перед тем, как снова впихнуть поглубже. В какой-то момент Чонгук ощутил, что член стал тверже, понял, к чему идет, понадеялся на лучшее, но зря. Ему кончили прямо в горло, вжав лбом в пах и заставив прочувствовать каждый пульсирующий толчок спермы, которая с его кашлем и хрипом выплескивалась на губы и подбородок, и несколько быстрых финальных толчков вдогонку вколотили поглубже то, что все же пошло в желудок. Мучитель наконец выдернул член из его рта, толкнул рукой, заставляя упасть на спину, приблизился лицом к чонову и жадно всмотрелся, любуясь результатом своей работы — растраханным ртом, украшенным потеками слюны и спермы. Чонгук тяжело дышал и с ненавистью смотрел ему в глаза. Мягкий шепот на ухо добил уязвленную гордость: — А ведь ты завелся, — ладонь легла на стояк. — Тебе еще понравится это, обещаю. — М-м-м! — только и смог выдавить Чонгук в ответ на это, когда рука сжала его член и начала двигаться. — Тс-с-с. Ты кончишь быстро после такого. И он стал изучать глазами чертов балдахин, стараясь не смотреть на того, кто дрочил ему сейчас, будто боялся, что увидит в синем взгляде удовольствие, которое было вопреки всему. Рука мастерски сдавливала где нужно, поворачивалась и двигалась вверх-вниз, а губы целовали шею, плечи, грудь, язык баловался с его сосками. Чонгук не сразу понял, что давления, подчинявшего его, больше нет, но уже не мог отказаться от приближавшегося финала, только снова схватил своего похитителя за волосы, заставляя посмотреть в глаза, и кончил, не отрывая взгляда от ехидно улыбавшегося лица. — Скотина… А когда звезды оргазма перестали прыгать перед глазами, осознал, что прижал гада к себе в слепом порыве, и услышал в ответ: — Рубашки, Чонгук. Скажи им, чтобы пришивали пуговицы покрепче. Хотя, от меня тебя это уже не спасет. И рука с зажатой в ней горе-рубашкой аккуратно вытерла с лица Чонгука потеки. Взмах пальцев, мигание свечей, и только что лежавший Чонгук уже стоял, одетый в свои штаны и пиджак. — До следующей встречи, дорогой. Еще один взмах — и Чон оказался посреди своей гримерки, до смерти перепугав девушку из стаффа. — Чонгук-щи, где вы были?! Мы так волновались! Он и сам хотел бы знать, где он был. Кажется, теперь вместо фентези с попкорном на выходных, у него будет кое-что покруче. В гробу он видал эту магию…