Через тернии к звездам

Дом семьи Аддамс остался точно таким же, каким был всегда — и двадцать лет назад, и через пару веков он будет таким. Мрачный, сырой, холодный и самый родной и любимый. Уэнсдей ступила на порог и вдохнула полной грудью — плесень вперемешку с гнилью, ностальгия вперемешку с теплотой. По дому она точно скучала. Пагсли бросился к сестре, приобнимая лишь на долю секунды, — ровно столько, сколько ему было дозволено в крайних случаях. Мать и отец назвали ее их любимой грозовой тучкой и в очередной раз чересчур увлеклись друг другом. Дядя Фестер потрепал по голове и скрылся, ведь именно сегодня ограбить районный банк было особенно просто из-за инкассации. В этом доме ничего не меняется. Пережить ужин с семьей было тяжелее, чем Уэнсдей думала, и виной тому была она сама. На вопрос матери о том, что же происходило в Неверморе, девушка случайно проболталась, что подставила Торпа, из-за чего тот угодил за решетку, хоть и ненадолго. У родителей тема тюрьмы была больная, а ложных обвинений — тем более, поэтому конфликта было не избежать. Мортиша сверлила ее взглядом, пытаясь не вскипеть от злости. Она всегда была скупа на эмоции, что передалось и ее дочери, но сейчас оставаться спокойной не могла. Семья Торп была известной, благородной и давно дружила с Аддамсами, и допустить разлада в их отношениях было нельзя. — Ты обязана извинится, Уэнсдей! — Мортише едва хватило самообладания, чтобы не хлопнуть кулаком по столу. — Но я уже спасла ему жизнь, закрыв его от стрелы. Думаю, этого вполне достаточно, — надплечье заныло, когда о нем вспомнили. В горле заныло, когда взгляд матери передал неудержимое разочарование. — Не позорь семью, — тон Гомеса был строгим и металлическим, это на языке ощущалось и кололо где-то за грудиной. Он крайне редко позволял себе так разговаривать с детьми, но сейчас Уэнсдей отчетливо понимала — она проебалась. — Я делаю все, чтобы не позорить вас. Я держу статус и борюсь за него, — парировала выпад отца. Приготовилась к выпаду матери. — Я даже согласилась на учебу в Неверморе. — Потому что мы сказали тебе там учиться, — голос Мортиши был холодным и непреклонным. — Если бы я хотела, я бы сбежала оттуда в первый же день, — сомкнула зубы, надеясь, что разговор вот-вот закончится, и она пойдет в свою комнату и уделит час написанию романа. — Сделаем так. Нам нужно извиниться перед Торпами за твое поведение. Нужно устроить им прием. Пригласим Ксавьера с его отцом на ужин, — Мортиша взглянула на мужа, и тот одобрительно кивнул. — Лучше четвертуй меня, мама, — она закатила глаза, представляя, как унизительно будет просить прощения у всех на глазах, как Ксавьер будет наслаждаться и злорадствовать, как будет расплываться в улыбке. Широкой и лучезарной. Теплой, как весеннее солнце, когда земля еще дышит холодом, а солнечные лучи ласкают бледные щеки. Уэнсдей мотнула головой, отгоняя прочь непрошенные мысли. Они взялись, не пойми откуда, и захватили ее разум, сбивая с толку. — Судя по твоему легкому румянцу, тебе по душе эта идея, — Мортиша улыбнулась краешком губ, увидев смятение в глазах дочери. Только не это. Она не могла покраснеть. — Здесь душно. Наверно, потому что наш разговор слишком затянулся, — она поднялась, развернулась на пятках и скрылась в темноте коридора. Щеки покраснели от стыда — чувства ей ранее неизвестного. От этого же ком в горле? От этого же сердце стучит быстрее обычной брадикардии, граничащей с асистолией? И живот отчего-то свело — еда на ужине была явно не лучшая. Уэнсдей зашла в свою комнату — здесь все осталось нетронутым. Она даже оставила несколько ловушек — карандашный грифель в дверном механизме, мука на полу, крапленые листы бумаги на столе. К ней точно никто не приходил. Торпы приехали через два дня. Мортиша устроила шикарный прием, Ларч приготовил фирменные блюда (большинство ингредиентов были собраны на болоте за домом), а Уэнсдей молча сидела в своей комнате, полностью погруженная в роман. Или почти полностью. Ей следовало бы сходить к кардиологу, ведь последние двое суток сердце вело себя непривычно активно — стучало, выкручивало пируэты, отдавало где-то в горле, заставляя просыпаться в холодном даже для Уэнсдей поту и вспоминать, что же ей снилось. А когда вспоминала — зарывалась головой в подушку, сетуя на саму себя. Он не должен ей сниться. Не должен. Отгонять мысли о Ксавьере было куда сложнее, чем она себе представляла. Чертово чувство стыда. Кажется, ей правда нужно перед ним извиниться. Тогда ведь недуг пройдет, верно? Гости прошли в коридор. Торп-старший вальяжно расхаживал в дорогом светлом пиджаке, осматривая интерьеры Аддамсов. Гомес провел ему экскурсию, а затем увлек в своей кабинет, чтобы обсудить очередной бизнес-план. Ксавьер топтался в проходе, пока Мортиша не пригласила его в зал и не всучила бокал сухого красного вина. — Мне нужно закончить на кухне, а ты пока побудь здесь. Скоро спустится Уэнсдей. Он осушил бокал несколькими большими глотками, когда Мортиша произнесла имя своей дочери. Она улыбнулась уголками губ и скрылась в коридоре. Уэнсдей явно не хотела показываться из своей комнаты — об этом свидетельствовал Вещь, усиленно тянущий ее за подол длинной черной юбки. Ее покрасневшая от того самого стыда шея была прикрыта широким воротом огромного бесформенного свитера, в котором она выглядела до ужаса мило. Во всяком случае, так показалось Ксавьеру. Через минуту борьбы с Вещью она все же проиграла и поравнялась с гостем. — Здравствуй, — проговорила монотонно и холодно, но он смог заметить едва уловимую дрожь в ее голосе. — Привет, Уэнсдей. Отлично выглядишь, — он кивнул и улыбнулся. Она кивнула в ответ. Волосы собраны в тугой пучок, серая рубашка идеально выглажена, а свободная от пустого бокала рука спрятана в карман черных брюк. Классика во плоти. — Попрошу Ларча налить тебе еще, — оторвать взгляд от его скул оказалось сложнее, чем она думала. — Не стоит, — он перехватил ее руку, когда она собралась уйти, — не хочу напиваться в гостях у твоей семьи, — отпустил. Его касание было обжигающим, заставило сердце пропустить несколько желанных ударов и забиться с новой силой. На ужине Уэнсдей попросит прощения, и это неведомое чувство, преумножившееся при виде Ксавьера, казалось, в тысячу раз, исчезнет навсегда. Обязательно исчезнет. Они молча прошли в зал, где Ларч уже накрыл стол. Серебро сияло отблеском сотен свечей. Двое мужчин, хохоча, завалились в просторную комнату, и Гомес приобнял жену, смазанно целуя ее в губы. Кажется, деловая сделка отца удалась, ведь Торп-старший выглядел крайне довольным. Он громко и пошло шутил, вызывая смешки у родителей, которые те выдавливали, казалось, лишь из вежливости. Спустя томительное полчаса Мортиша постучала длинным ногтем по хрустальному бокалу с кровавым вином. Давящая на барабанные перепонки тишина опустилась на зал, эхом разносясь по коридорам. — Дорогие гости, наша дочь Уэнсдей хотела бы кое-что сказать, — женщина кивнула ей, — ну же, не стесняйся. Уэнсдей готова была умереть прямо здесь. Схватить столовое серебро, сжать его крепко-крепко и вонзить себе в живот — таков был план. Но вместо этого она лишь поднялась со скрипучего стула и сжала зубы так, что о скулы можно было порезаться. Она посмотрела на гостей — отец Ксавьера, кажется, был не особо увлечен ее предстоящей речью. Щеки его покраснели от алкоголя, и он то и дело наклонялся к Гомесу, чтобы шепнуть тому что-то на ухо и надоедливо похихикать. А вот его сын смотрел на Уэнсдей во все глаза — завороженно, вдохновленно. Казалось, он запоминает каждую ее черту, чтобы потом нарисовать. Картин с Уэнсдей у него было уже великое множество, но ему было этого мало. Девушка сглотнула. — Ксавьер, — она прочистила горло, вновь стиснув зубы и метнув гневный взгляд на мать, — я прошу у тебя прощения за то, что обвинила тебя в нескольких убийствах, подкинула в твою мастерскую улики, пробиралась туда, чтобы собрать ДНК, натравила на тебя полицию и добилась твоего ареста. Я была не права. Она проговорила это на одном дыхании, безотрывно смотря в свою полупустую тарелку, где еда еще подавала признаки жизни. Смотреть на Ксавьера не хотелось совсем. Она чувствовала его взгляд, и от этого всепоглощающего безумия хотелось сбежать и спрятаться в своей комнате. — Что ж, — спустя несколько секунд тишины, произнес гость, — я уже тебя простил, Уэнсдей. В конце концов, ты пожертвовала своим плечом, спасая меня от стрелы. Я это очень ценю. Она взглянула на говорящего, натыкаясь взглядом на его улыбку — косую, нервную и слегка кривоватую. Не усмешку, которую она так отчаянно ждала, а улыбку — добрую и теплую. Такую улыбку Уэнсдей помнила с того дня, как позвала Ксавьера на бал. Какое счастье, думала она про себя, что он не утратил ее после всей той боли, что она ему причинила. После ужина Ксавьер попросил у хозяев дома разрешения осмотреть поместье, и те охотно согласились, предлагая Уэнсдей провести экскурсию. Но она сбежала в свою комнату при первой же возможности, поэтому Ксавьер в одиночку бродил по заброшенным на первый взгляд коридорам, усеянным паутиной, пылью и ветошью. Интерьеры Аддамсов были вдохновляющими, и юноша оглядывался по сторонам, безотрывно зарисовывая все подряд в своем скетчбуке. Картина с молодым Фестером со свечой в руках, канделябры с потухшими скрюченными свечами, маленькая самодельная гильотина. Наверное, она была любимой игрушкой Уэнсдей в детстве. Он слабо улыбался, шагая вперед, поворачивая налево-направо, подмечая самые мелкие детали, доступные только взгляду художника. За очередной дубовой дверью оказалась библиотека — огромный зал со стеллажами от пола до потолка, заставленными книгами. Обложки их были древние, ветхие, затертые до дыр. Очевидно, Аддамсы любили читать. За шкафом, стоящим поодаль, послышалось копошение, и Ксавьер бесшумно подкрался к источнику звука, коим оказалась Уэнсдей. Она стояла на одной ноге, вытянувшись на носочке, и старалась достать до тонкой книги в твердом переплете. Кончик ее среднего пальца еле касался обложки, и в каждой ее мышце виднелось напряжение. Ксавьер подошел сзади, и его высокий рост помог дотянуться до нужной книги. Уэнсдей быстро развернулась, уткнувшись в широкую грудь носом, и отпрянула. — Лавкрафт? Неплохой выбор, но для тебя слишком банально, — усмехнувшись уголком рта, проговорил гость. — Это не для меня, а для Пагсли. Я прочитала всего Лавкрафта еще в одиннадцать, — слова ее отдавали привычным холодом, и Ксавьер нехотя поежился. — Что ты здесь делаешь? — У меня индивидуальная экскурсия с самим собой, забыла? — он сделал несколько шагов назад, возвращая Уэнсдей ее личное пространство. — Здесь красиво. Я не удержался и сделал несколько набросков. Все такое вдохновляющее и колоритное, — он вновь огляделся, подмечая разноцветный витраж под потолком. — Кстати, я хотел спросить. Помнишь, перед отъездом из Невермора ты приходила в мою мастерскую? Уэнсдей медленно кивнула, не отрывая взгляда от говорящего. — На мой вопрос, зачем ты тогда пришла, ты ответила, что скажешь потом. Думаю, «потом» наступило. Раскроешь тайну? — он сел на кожаное кресло, стоящее сбоку, и принялся зарисовывать в блокноте витраж. К такому вопросу девушка явно не была готова. Она замерла на месте, и если бы Ксавьер сейчас смотрел на нее, то непременно бы заметил, что грудь ее перестала вздыматься дыханием. И без того бледное лицо стало совсем белым, и она, прочистив горло, сжала кулаки, впиваясь ногтями во вспотевшие ладони. — Я… — несмело начала она, и юноша тут же устремил свой взгляд на хозяйку поместья. Заметил, промелькнуло в голове, точно заметил волнение. — Я еще тогда хотела извиниться, вот и все. Но подумала, что я ни в чем не виновата и предпочла промолчать. А потом, тяжело это признавать, мне стало стыдно. Мои родители настояли на твоем визите, решив, что я обязана публично извиниться. Все. Он улыбнулся своей кривоватой полуусмешкой и вновь устремил взор в блокнот. — Ясно, — коротко отрезал, вновь вглядываясь в разноцветные стекла под потолком. — На другой ответ я и не рассчитывал. Мы с отцом уезжаем через час. Я хотел прогуляться по вашему заднему двору, если ты не против, — он вопросительно вскинул брови вверх, и Уэнсдей медленно кивнула. — Очевидно, компанию ты мне не составишь, так что я пойду. Не знаю, увидимся ли мы еще до моего отъезда и начала семестра, так что заранее пока. Ксавьер поднялся с кресла, небрежно сгребая длинными пальцами наброски, развернулся и медленно направился к двери, ведущей в коридор. Его шаги эхом отскакивали от каменных стен, болезненным гулом откликаясь в голове Уэнсдей. Шаг-шаг-шаг и еще один. Он все дальше и дальше, и если протянуть руку, коснутся его широкой спины уже не получится. — Стой, — вырвалось само, и девушка зажала рот рукой, но было уже слишком поздно. Он остановился в проеме, и уголки его пересохших губ дрогнули в улыбке. План сработал. До ужаса банальный и ненадежный план, самая глупая и заезженная в мире манипуляция. Сработало. Ксавьер развернулся на пятках, вопросительно вглядываясь в бледное лицо Уэнсдей. — Я могла бы показать тебе наш двор. Там довольно опасно. Деловая сделка между нашими отцами может сорваться, если ты там умрешь. — О, если ты переживаешь по этому поводу, то не стоит. Сомневаюсь, что отец заметит мое исчезновение. Держу пари, бизнес ему куда важнее собственного сына. Но я не буду против твоей компании, — блеск в его глазах исчез лишь на долю секунды, но Уэнсдей хватило этого времени, чтобы увидеть в них скорбь и безнадежность. — Тогда пойдем, — проговорила она привычным холодом, кивая в сторону выхода из библиотеки.