Откровения

Почему он здесь? Макак судорожно вздыхает, панически оглядываясь по периметру в страхе, что кто-нибудь будет здесь, кто-нибудь увидит его здесь, найдёт его здесь. Какого чёрта ноги привели его на Хуагошань? Он больше не принадлежит этому месту, не нужен этому месту, он ненавидит это место так же сильно, как и Укуна, всем телом, всем существом. И всё же он здесь. Среди просторов, что звал домом, среди камней, на которых рисовал пальцами, среди лесов, кроны которых использовал как места для отдыха, среди рек, в которых задорно плескался со своими товарищами. Макак снова вздыхает, оглядывая тьму Пещеры Водного занавеса и отмечая, что жизни в ней явно поубавилось. Хотя, конечно, о чём тут говорить, когда из сорока семи тысяч жителей осталось лишь одна тысяча, и та поредела с годами отсутствия Укуна на месте. Макак скрипит зубами, воспоминания о разорённом доме врезаются в корку мозга. Трупы товарищей, братьев, сестёр, трупы родителей и прародителей, это всё так ярко стоит перед глазами, как будто произошло не тысячелетия назад, а вот прямо вчера, прямо перед его глазами, и Макаку тошно. Он не хотел это вспоминать. Не хотел снова переживать тот ужас, на который действия Укуна – и его действия, - повлияли. Хотел продолжать жить в своей тихой, всепоглощающей мести. Возня сбоку заставляет Макака вздрогнуть и дёрнуться. Оборачиваясь, он взглядом натыкается на маленькую обезьянку. Что-то внутри Макака – снова – умирает. - Ты чего не спишь? – смеётся так мягко, так тихо, так устало, как будто не было веков обиды и ненависти, как будто он всё тот же Шестиухий Макак с Горы Плодов и Цветов, верный друг Царя Обезьян и защитник всех малышей. Как будто всё хорошо. Обезьянка слегка склоняет голову, заспанно моргая, и быстро подбегает ближе на четвереньках, хватаясь за плащ Макака и быстро карабкаясь по тому наверх прямо к чёрной голове. Жест настолько знакомый, настолько привычный, а оттого губящий всё внутри, Макак замирает и не находит в себе силы даже вздохнуть полной грудью, боясь, что рассыплется на куски и вовек не соберётся вновь. Занося руку, Макак застывает, остановленный знакомым, сонным голосом. - Поаккуратнее с движениями, Михоу. Сделаешь ей больно – тяпку оторву. И вот он, конечно. Как же без него. Макак переводит – полный ужаса – взгляд в сторону, откуда выходит растрёпанный Царь Обезьян в неказистой, помятой и испачканной в краске пижаме с уродливым колпаком, съезжающим набок. Макак отмечает про себя, не желая особо отмечать, что в краске то и дело виднеются отпечатки маленьких пятипалых лап. Становится тошно. - А ты, - между тем недовольно продолжает Укун, смотря на маленькую обезьянку. – Сколько я тебе раз говорил ночами не бродить? В прошлый раз ты как поранилась? – обезьянка воркует и слегка подпрыгивает на голове у Макака, заставляя Царя оскорблённо задохнуться. – Юная Леди, как ты смеешь! И что, что ты рада увидеть Макака, это всё равно не повод ослушиваться своего отца! Очередной ропот со стороны обезьянки, и Укун выглядит так, будто его снова заделали бимавэнем. - Договоришься у меня, и я тебя буду к братьям привязывать! – обезьянка рокочет теперь злобно. – Да-да, поговори мне! Пререкаться с отцом обычно помогает! - Почему она рада видеть меня? – Макак вздыхает, наконец обращая на себя внимание. Он хотел сказать что-то колкое, едкое, или сказать что-то про угрозу, которую Укун бросил так повседневно. Поэтому он сам удивляется, когда слышит именно этот вопрос, ускользающий из глотки. Царь пару раз моргает. - Ты не помнишь? Это ж Дася, ты ей родиться помог. Это давно было, лет эдак тысяча семьсот назад? – Царь улыбается, когда обезьянка на голове Макака подпрыгивает, понимая, что разговаривают о ней. – Её мать попала в обвал, на Хуагошань начался шторм, и да, из-за меня, потому что моя беременная дочь оказалась завалена, и никто до них не мог добраться. Пока Старейшины пытались отговорить меня от уничтожения Горы в принципе и собирали повитух, ты использовал свою теневую магию, добрался до группы и помог Дасе родиться. Правда… - Её мать… не пережила это, - Макак вздыхает. Он помнил столько горестей и трагедий, что в голове даже не было краюшка для чего-то счастливого. - Цуй Фэнь, я уверен, была благодарна тебе, - Царь качает головой блаженно. Макак поднимает взгляд. - Ты… помнишь? Имя её матери? Её имя? - Вау, оскорблять меня в моём же доме? – фырчит Укун. – Я помню имя каждой обезьяны что жила, живёт и будет жива на этой Горе. Единственное, чего я не помню, так это точных часов их рождения, потому что я каждый раз был так счастлив, что совсем забывался во времени, и жалею об этом! – смеётся. – А потому я теперь всё записываю. - Что, наконец-то решил перестать быть самым отвратительным Царём в истории? – Шестиухий находит в себе силы натянуть безмятежную маску обратно. Только вот она снова куда-то сползает, когда он встречается взглядом с золотыми глазами Укуна, полными боли, раскаяния и вины. - Всегда бьёшь по самому больному, - и нет в голосе Царя ни ехидства, ни попыток начать перепалку, ни упрёка и даже обвинений. Это просто факт, который он озвучивает потому, что подумал о нём в этот самый момент. Макак не отрывает взгляда. - Не отрицаешь. И всё, что было великим, всесильным, бессмертным Царём Обезьян, внезапно рушится перед глазами Люэра, тот прекрасный, непоколебимый образ, выжженный у него на сетчатке, тот блеск золотого обруча перед самым концом – всё это исчезает, сыпется осколками. Укун улыбается так, будто действительно сожалеет о всей той боли, через которую заставил пройти остальных. Будто ему действительно есть дело до чужих страданий, которые он сам на них и навлёк. Будто ему небезразлично. - Правду не отрицают. Макак срывается с места молниеносно, где-то на задворках сознания, наверное, понимая, что больше рефлекторно, чем как обычно продуманно, и бросает размашистый, непривычный удар, лишённый какого-либо расчёта, в сторону Царя. Которого уже и нет, который, проскользнув будто ветром, уже сзади Макака, аккуратно ловит маленькую обезьянку, которую Шестиухий потревожил, и успокаивает её от криков. Макак разворачивается, чтобы бросить очередной удар. - Здесь дети, - Укун останавливает его с такой простотой, с такой лёгкостью, отчего теневой обезьяне хочется выть на Луну. Все его чувства, вся его обида – всё-всё в этом ударе, и Царь просто выставил руку вперёд. Просто поднял ладонь – и всё сошло на нет. – Если хочешь помахаться на кулаках, я не против, Макак. Но не сейчас. Он улыбается мягко и нежно, кивая на малышку в свободной руке, и та совсем без страха елозит на месте, недовольная тем, что Макак сбросил её предыдущим движением с головы. Он давно перестал понимать животных. Или, скорее, отказался понимать их, потому что тогда, в криках и воях сожжённой дотла Эрланом Горы Цветов и Плодов, он бы слышал мольбы о спасении и прощении. И сердце его бы не выдержало. - Как будто в этом есть смысл! – Макак кричит, удивляя этим Укуна. – Ты думаешь, я идиот? Ты думаешь, я слеп?! - Макак?.. – Укун опускает маленькую обезьянку на камни и шепчет той что-то, из-за чего малышка нехотя скрывается в тенях. - Сколько лжи выльется из твоего поганого рта прежде, чем ты наконец устанешь?! – Шестиухий пытается всеми силами себя остановить, но любая команда здравого смысла почему-то до глотки не доходит, всё тело дрожит в гневе. - Следи за языком, Люэр Михоу. - А то что?! – Макак смеётся. – Сразишься со мной, сдерживая себя?! Укун вздрагивает. Макак восторженно смеётся – Царь стыдливо отводит взгляд. - Неужели ты думал, что я не вижу этого?! – тёмная обезьяна вскрикивает в экстазе. – МК, твои перевоплощённые дружки, твои названные братья – они все слепые идиоты, всегда были! Но разве ж я, твоя тень, могу не видеть правды?! - Хватит, Макак! – Царь рычит, только вот силы в голосе словно нет вообще. - Только вот, что смешно, Ваше Величество, - Макак убавляет энтузиазм. – Я ведь так не хотел об этом думать. Чуть ли не свято верил в то, что добрался до твоего уровня, пусть и не без помощи ведьмы. - Макак, ты не хочешь- - Но вот он ты, порабощённый Костяшкой. Разложивший меня по земле меньше, чем за полминуты, - Макак горько усмехается. – И даже тогда, сдерживающийся. Земля вокруг Укуна даёт трещины. Его аура, привычно-тёплое золото, поджигает воздух. - Макак. Не продолжай. - А то что?! – повторяет Шестиухий с вызовом. – Великий Мудрец, Равный Небу соизволит наконец-то сражаться против меня в полную силу? Так я только рад буду! Не продержусь, думаю, и минуты, опять бесславно подохну и вернусь в Диюй, мы с Янь-ванем неплохо так побратались, знаешь?! Пока меня пытали! Давление в воздухе неожиданно пропадает, аура вокруг Укуна рассыпается, и тишина ночи снова берёт правление в свои руки. Величественный Царь опускает взгляд, неловко отшагивает назад и одной рукой хватается за другую – жест неуверенности, неизменно являвшийся частью характера рыжей обезьяны всю его жизнь. Мозг говорит Макаку уходить. Сердце оказывается сильнее. - Что, больше угроз нет?! – тёмная обезьяна смеётся. – И сказать нечего?! Как весело было смотреть на мои потуги тебя победить?! Ну, разве ты не хочешь возгордиться собой?! - Макак, ты не понимаешь- - Так объясни! – рычит мастер теней. – Объясни хоть что-то в своей паршивой жизни, Укун! Неужели за все эти года, за все трагедии что мы-, что ты пережил, ничто не научило тебя использовать слова?! - Я не вижу смысл- - Да потому что нет его! – тени в гневе плещутся у Люэра за спиной. – Ни в чём нет смысла! Есть мы, просто мы! Мы, которые хотим понимать, хотим знать! Чёрт побери, ты бросил нас и стал собачонкой Небес чтобы познать Истину, разве нет?! Так почему же ты не понимаешь простого?! - Макак, прошу тебя- - У тебя нет прав просить что-либо! – обрывает в очередной раз. – У меня, у наших братьев и сестёр, у детей Царства Сунь, у МК и твоих перевоплощённых друзей! Ответь мне, Сунь Укун. Будь честен. Ради нас, что в прошлом шли рука об руку. Золотые глаза Царя расширяются от удивления, он снова делает шаг назад, обескураженный. Ищет что-то в поведении Макака, за что можно зацепиться, но не находит и, приняв какое-то решение в своей голове, неуверенно открывает рот, снова отводя взгляд. - Что… что ты хочешь знать? - Почему ты сдерживаешься со мной в бою? – с порога в самое пекло. – Уж точно не потому, что не хочешь убить меня снова, верно? Укун вздрагивает всем телом, опять вжимается в свои одежды. Макаку хочется выть. - Серьёзно? - Я… никогда не хотел тебе или братьям этой судьбы, - почти шепчет Царь Обезьян. – Однако Небеса не спрашивали, чего я хочу. Макак хмурится. - Ты позволил им себя контролировать! - Я был одурачен, опять, - боль в голосе Укуна слишком живая, проникновенная. Шестиухий слушает внимательно. – Золотой обруч, которым меня одарили, был удивительной вещью. Под проклятьем Будды, он не слезал с моей головы даже тогда, когда Учитель сутрами раскалывал мне черепушку. Макак моргает пару раз. - Раскалывал… череп? - О, это было часто! – Укун тихо смеётся. – Учитель читал эти сутры почти постоянно, когда ему вздумается. Иногда просто чтобы отвести дух… Мы много чего пережили. - Но ты же… - Бессмертен, верно! – Царь кивает несмело. – Но далеко не неуязвим. И поверь мне, Татхагата может и главный буддист на своих небесах, но как делать больно демонам он знал удивительно хорошо. - Тебя пытали, - осознаёт Михоу. - Вроде того, - пожимает плечами Укун, выдыхая. – Только вот после пятисот лет одиночества без возможности двигаться, ты волей-неволей привязываешься даже к тем, кто по сути-то и не очень хорош собой в плане характера. Плюс, моя гордость тоже сыграла важную роль. С Буддой я поспорил и проиграл. Моё заточение было этим результатом, и путешествие к Западу с Трипитакой было заключительной частью прощения. - Но потому что тебя пытали, ты делал то, чего не хотел. - Было такое, - неловко отвечает Укун. – Я никогда не хотел причинять вам зла. Но Небеса меня не спрашивали, а ошейник на мне был восхитительной вещью, как я и сказал. После часов непроходимой боли, я мало что помнил и думал лишь о том, как прекратить эту боль. Укун поднимает взгляд на Макака, полный горечи. - Я не знал, что убил тебя. Ша Сэн рассказал мне об этом, хотя ему запретили. И даже сейчас в моей памяти нет и момента, в котором я забираю твою жизнь. - …и поэтому ты сдерживаешь себя. Потому что один раз ты уже убил меня, и даже не помнишь этого. Макак смотрит Укуну прямо в глаза, и тот усердно старается встретить этот взгляд гордо и прямо, только вот всё равно не может и стыдливо опускает голову к полу. Люэр никогда не задумывался об этом. Как и все братья, он просто считал, что Укун предал их в той войне и встал на сторону Небес, потому что решил, что так спасёт свой хвост. Чёрт побери, Михоу понятия не имел, о какой сделке с Буддой идёт речь, пятьсот лет одиночества без возможности двигаться? Обезьяны существа крайне активные и социальные, им нужны и движения, и товарищи! К тому же этот обруч, он был орудием пыток? Который Танскому монаху передал сам Будда?! - Укун, - Макак рычит. – На кой чёрт ты родился Каменной Обезьяной Непостижимой Мудрости, если мозги у тебя размером с орех?! - Эй! – оскорблённо фырчит Царь. - Почему ты не сказал об этом?! Никому из нас! - Потому что вы бы опять пошли войной на Небеса! И что бы это дало?! – Укун возражает. – А, да, и ещё моя Гора была сожжена дотла и из сорока семи тысяч детей я остался лишь с тысячей! Извини меня, что я больше не хотел связываться с Небесами! Оба замолкают и понимают, что оба в какой-то степени правы. - Я стал бодхисатвой, у меня была сила защитить всех вас!.. – Укун продолжает. - Но нас уже не было. Кто убит, кто сбежал, кто заключён, - Макак усмехается. – Некому принять благословений Всепобеждающего Бодхисатвы. Укун тяжело вздыхает. - Поэтому, - он переходит на шёпот. – Я подумал, что, если вам станет легче, то- Сказанные до этого слова и неловкость в движениях Царя клацают у Макака в голове. - Ты позволяешь себя избивать?! – взвизгивает теневая обезьяна неожиданно даже для себя. - Слушай, послушай меня, Макак! – истерично начинает оправдываться Царь. – Всякий раз, когда Учитель был мной недоволен, он читал сутру и успокаивался! Всякий раз, когда Братец Бацзе был недоволен мной, он успокаивался только тогда, когда я получал от демонов на нашем пути! Всякий раз, когда Небеса были мной недовольны, они истязали и пытали меня, так что!.. - Не надо мне твоих «так что»! – Макак не может даже слов подобрать. Всё это время?! Всё это время, и никто, даже его тень, не замечал этой тенденции у Царя?! - Так надо было! Вроде бы? – неуверенно самому себе говорит Укун. – Тем более, я же бессмертный! Так что- - Ты сам сказал, что не неуязвим! И боль чувствуешь, как все мы! – мысль фонарём зажигается у Макака в голове. – Укун. Неужто ты помереть хочешь? Тишина звенит через ночь. И продолжает звенеть. - Укун! - Ты сказал быть честным с тобой! Что ты хочешь?! - О боги, ты пытаешься сдохнуть! В одночасье всё становится на свои места. И внезапный преемник, которого он нашёл, и «отставка», о которой он постоянно говорит, и бесконечные часы одиночества, которые он проводит здесь на горе со своими детьми, и его меланхоличное отношение ко всему. Всё-всё становится на место. Сунь Укун устал жить. Осознание этого настолько невероятно, что Макаку даже дышать тяжело. - Ты… - Люэр выдавливает рык из глотки. – Идиот. Кретин. Придурок. Разумная Каменная Обезьяна? Тебя стоит звать Тупорылая Каменная Обезьяна! - Макак! - Заткнись! – Шестиухий вскидывает руками. – Столетиями я жил в ненависти к тебе! Потому что думал, что ты предал меня, забыл обо мне – и отчасти это правда! А теперь ты говоришь, что всё было не так?! Ты не предавал нас, а наоборот пытался защитить?! И потому что ты так отчаянно пытался сделать всё сам, ты остался один, впал в глубокую депрессию, занимаешься извращённой версией селф-харма и пытаешься провернуть опосредованный суицид?! - Селф-? Опосредо-? Что?! Я не понимаю, о чём ты, Мак, но послушай- - Лучше бы я не слушал! – перебивает Михоу. – Я всё ещё тебя ненавижу, мысль о том, что ты достоин прощения претит мне, но теперь я не могу даже думать о том, чтобы не простить тебя! Потому что ты, кретин, так и остался моим идиотом-Царём с большим сердцем, который никогда, чёрт побери, не думает о последствиях! Даже сейчас ты не понимаешь, что у тебя проблемы, и не говоришь о них никому! - У меня нет проблем! – горячо возражает Укун. – Я в порядке! - Посмотри на себя, Укун! – фырчит Макак. – Ты хранишь десятки, если не сотни секретов, боишься привязываться к кому-либо и пытаешься найти кого-нибудь, кто сможет убить тебя! Это по-твоему порядок?! Укун замолкает. Макак тяжело дышит. Ему было плевать на Укуна. Так он думал. Верил в это. Или, наверное, пытался себя обмануть. - Неужели ты не понимаешь? – Царь шепчет. - Я понимаю лучше, чем кто-либо, - Макак почти что выплёвывает. После, он вздыхает и улыбается мягко. – Я всегда понимал тебя лучше, чем кто-либо, Укун. И ты, и я знаем это. Просить помощи у кого-то? Прямо вслух? Да ни в жизнь, никогда! Не дело это, Великому Царю Обезьян просить помощи, откуда ж нужде подобной взяться? И Макак, тоже, никогда не просил помощи. Хотя он вот умел понимать, когда в помощи искренне нуждался. Люэр усмехается. - Идиот. - Сам такой, - огрызается Укун. - И по развитию дитё малое. - Я тебе черепушку проломлю, - недовольно. - Попробуй. Укун шипит, корчится в лице и по выражению видно, что он хочет сказать так много, но просто не находит слов. - Я ненавижу тебя, Сунь Укун. Всем сердцем, каждой частью души и тела, - Макак выдыхает. – Поэтому я не позволю тебе всей этой чепухи. Ты не умрёшь, пока я того не разрешу. - С какой это поры ты влияешь хоть на чт- - Так что заткни свою гордость куда подальше и попроси помощи. Попроси помощи у меня, Люэра Михоу, твоей правой руки и опоры, что верно следовала за тобой каждый шаг твоего царствования. Доверься мне, Укун. Как в старые времена. Судорожный вздох на грани слёз от ушей Макака, конечно, не ускользает, но он не думает, что Царь в принципе пытался спрятать его. - …чтобы ты предал меня потом? – тихий, бесцветный смешок. Макак расплывается в ехидной улыбке. - Всенепременно, Ваше Величество. Близкие вельможи чаще всего предают своих государей. Укун смеётся тихо, сбивчиво, и рушится вниз, всхлипывая неровно и прерывисто, а слёзы его орошают землю чуть ли не водопадом. Макак удивлённо моргает. Он и позабыл совсем, что их Царь был тем ещё плаксой, никогда не боялся слёз ни счастья, ни грусти, и всегда показывал их без стыда и смущения. Когда Макак в последний раз видел Царя плачущим? Золотой отблеск проскальзывает в памяти. Красная вспышка врезается в тело. Тихие, сбивчивые «простите, простите», и слёзы, чужие слёзы, обжигающие раны, на которые они падают. Воспоминания прерываются воркованием отовсюду, и десяток маленьких обезьян вылезает из теней, окружая Царя и Макака. Взволнованные, они тянут за одежды и шерсть, пытаясь понять, что не так и где больно, заставляя Михоу только грузно вздохнуть. Укун же, громко всхлипывая, сгребает обезьянок в охапку и крепко прижимает их к себе, плача громче, заставляя малышей волноваться сильнее. Тишина этой ночью больше не правит. И, если уж быть совсем честным, Макаку это вполне по душе.