День, когда детство кончилось

Xavier Rudd — Spirit Bird

Чарльзу тридцать пять, и жизнь, кажется, пошла под откос. Не так он представлял своё будущее — жгут в зубах, литры виски и ноющая тихая боль от потери сестры. Где она? Ему плевать, где Рейвен и с кем. Ему хватает наркотических приходов, почти настоящих поцелуев, голубых сияющих глаз. Ему хватает ошпаренных грёз о ней. Здесь она принадлежит ему полностью, безраздельно. Этого хватает, и Чарльз упрямо продолжает идти по кривой дорожке. Всё рушится, когда приходит этот Логан и заставляет его менять будущее, заявляя, что Рейвен всему виной. Он хрипло смеётся, потому что точнее и не скажешь — она всегда всему виной. Мир рушится из-за неё одной. Чарльзу ли не знать. Он в курсе, что Рейвен — погибель, и лишь поэтому встаёт на ноги и решается что-то поменять. В их жизни уже вряд ли удастся, но чем виноваты остальные? Когда он сталкивается с ней взглядом, то невидимая верёвка стягивает его шею всё туже, дыхание предает, ноги едва не подламываются. Рейвен в замешательстве, но не время и не место для выяснений отношений — ей нужно убить человека, ему нужно избежать этого любой ценой. И, конечно же, вмешивается чёртов Эрик. Как всегда, не понимает ничего, но упорно влезает туда, куда не просят, и у Чарльза горит крик в глотке: — Остановись! Бесполезно. Он ранит её, как и его когда-то, и страх пронизывает до костей. Хочется спасти, прижать к себе, никогда больше эту набитую дуру не отпускать, и пусть захлебнётся в своём безразличии, только бы жила, сверкала своими глазами и разрывала ему грудную клетку дальше. Пусть. Запылённое церебро, и Чарльз врывается в головы чужих людей, моля Рейвен остановиться. Ни слова о боли собственной, загрудинной, древней, как сама вселенная — она и так читает её в зрачках всех, кто говорит чужими голосами с ней. Рейвен спорит, руки одёргивает, сбегает, но Чарльз знает, что смог ухватиться, коснуться, и горькая усмешка самому себе придаёт надежды. Когда она возвращается, двери их дома для неё всё так же открыты. Чарльз не смог их запереть, как ни пытался. Он просто не смог. * — Привет, — буднично говорит она и поджимает губы. Будто не было этих десяти бедовых лет, будто не они когда-то предали самих себя и сгорели в этой библиотеке до тла. — Привет, — кивает ей Чарльз и стискивает руки на обездвиженных ногах в замок. Рейвен замечает побелевшие костяшки, но делает вид, что всё в порядке. Правила игры никто не отменял. Повисает молчание, часы тикают, а она всё так же стоит в дверях. Чарльзу становится смешно — такая смелая со всеми, и такая робкая, когда дело касается их пропасти. Ему терять нечего, и потому он указывает на кресло, приглашая. Рейвен присаживается, не сводя взгляда с его ног. — Больно? — Давно нет. — Хорошо, — вновь замолкает, разглядывая стены. Вой внутри Чарльза становится всё громче и отчётливее. Очевидный ответ приходит сам собой. Терять действительно нечего. — И как так вышло, что ты пришла именно в тот день, когда Хэнк уехал в Вашингтон? Рейвен усмехается, пожимая плечами: — Я умею подгадать момент. — Будь добра, — голос у Чарльза тихий и горький, и у Рейвен солёный ком застревает в горле. Она знает, что натворила и знает, что платить эту цену пришлось лишь Чарльзу. — Сходи в кабинет Хэнка и принеси шприц со жгутом. Они лежат в верхнем ящике. — Зачем? Рейвен не понимает, но очень скоро поймёт. Чарльз мягко улыбается на её вопрос: — Узнаешь. Просто принеси. Больше вопросов не поступает. Чарльз отсчитывает её шаги про себя, запивая их спешными глотками виски. Он обещал себе, что больше не тронет эту наркотическую дрянь, но чтобы поставить все точки над «i», придётся предать себя. Не впервой, когда дело касается Рейвен. Она возвращается, молча опускает на его колени шприц и ждёт непонятно чего, застывая напротив, как каменное изваяние. У Чарльза в глазах застывшие солёные озера, и «прости» говорить уже чертовски поздно, но очень-очень хочется. Рейвен молчит. — Я кое-что покажу, — знаком он просит её сесть, и Рейвен подчиняется. Что-то важное зреет на кончиках его пальцев — будет больно, чувствует она, и принимает то, от чего бежала так долго. Рука Чарльза тянется к её виску, и мир взрывается. Рейвен затапливает холодной водой — чувствами Чарльза, и сердце предательски вздрагивает. Она хватается за его руку, падая всё глубже и глубже. Оттуда — не выплыть. Первый поцелуй, размазанная тушь, трясущееся от желания тело. Горькие взгляды, стучащая по венам привязанность, стыд и страх. Безответная беспросветная любовь. Треснутое сердце. Рейвен, Рейвен, Рейвен. Всё обрывается так же быстро, как и началось. Рейвен облизывает солёные губы и держится за его руку, утыкаясь лбом ко лбу. Ей лучше уйти и больше никогда не возвращаться, но яма так глубока, что вряд ли кому-то из них удастся из неё выбраться. Попытки, как показывает опыт, бессмысленны. — Я хочу знать лишь одно, — собирая себя по кускам и воспоминаниям, которыми поделился с этой глупой девчонкой, вырвавшей из него душу давным-давно, говорит Чарльз. — Тебе на самом деле всё равно? — Нет, — давится честностью Рейвен и открывает глаза. Чарльз верит ей, потому что врать ему она так и не научилась. — Хорошо, — ни черта хорошего. Он отстраняется, чтобы завязать жгут, и у Рейвен замирает дыхание. Чарльз усмехается, протягивая ей шприц. — Введёшь? Он никогда не разбивал сердца, но учился этому у лучших. Часы тикают, и сумерки за окном сгущаются. Рейвен молча соглашается — она должна Чарльзу слишком много. Слишком. — До конца, — просит Чарльз, прикрывая глаза. Яркий калейдоскоп врывается в сознание, и мгновенная эйфория ошпаривает внутренности. Улыбка выходит рассеянной и глупой, но плевать он хотел на то, как выглядит — цель оправдывает средства. Должна оправдать. Сфокусироваться удаётся не сразу, но когда получается, привычный гул в голове рассеивается, и в ногах появляется потерянная сила. Рейвен отходит в сторону на несколько шагов, молчаливая и податливая, и Чарльз с усилием встаёт на ноги. Теперь — наравне, и взлохмаченную голову Чарльз поднимает с гордостью. Губы предательски дрожат, улыбка в них криво сшитая, и Рейвен, наконец-то, понимает. — Иди ко мне, — стреляет Чарльз в упор, убивая без права на воскрешение. Рейвен тридцать, и она набитая дура. Она знает это, смотря на Чарльза так, словно что-то можно исправить. Ничего. Делает шаг, второй, и на третий теряет связь с реальностью, окунаясь в боль на двоих. Он прижимает её к себе — пропасть лет непоправимо страшная, поступки до безобразия ужасные, а сердца, вопреки всему, продолжают биться. Рейвен утыкается носом в его шею и, как заведённая, повторяет одно: — Прости меня. И вместо ответа Чарльз режет её поцелуем. Они исколоты ножевыми, и поцелуи всё глубже и отчаяннее — у Чарльза не так много времени, скоро сказка кончится, ему останется инвалидная коляска, гул в голове и отсутствие её рядом, даже если она останется здесь на веки-вечные. Когда-то это должно кончиться, и лучше сегодня. Чарльзу тридцать пять, и он больше не может. Всё тот же диван, только на этот раз Рейвен сверху. У неё хорошая тушь, которая больше не течёт, но всё те же слёзы, которые обжигают Чарльзу лицо. Он вытирает их, но едва ли это имеет смысл — хоть океан вырыдай, но всё останется на том же месте. Им не выползти. Он почти срывает с неё одежду, потому что желание выжигает изнутри — не хочет видеть свою покорёженную любовь во всем этом, и входит глубоко и резко. Рейвен вскрикивает, стискивая его рубашку, но подстраивается и под быстрый темп, и под правила, которые впервые задаёт Чарльз. Рейвен понимает всё слишком поздно. Они задыхаются, в глазах меркнет, его всего хочется любить до одурения, но время упущено — теперь же хватать пальцами ускользающие руки, надеясь, что он передумает. Нет, знает Рейвен, и целует, целует, целует. Им не выплыть. Ему так идёт эта прическа, щетина, мудрость в глазах — у Рейвен срывает все перемычки, все потаённые чувства, и встать перед ним на колени проще простого. Чарльз ведёт рукой по вьющимся волосам и запрокидывает голову, закусывая губы и наблюдая за ней из-под полуприкрытых ресниц. Его сперму она проглатывает и дрожит всем телом, чувствуя, что теряет что-то важное прямо здесь и сейчас. — Люблю тебя, — бьёт ей словно розгами Чарльз и притягивает к себе. Выцеловывает ладони, полубезумным взглядом наркомана сжирает её душу и ждёт, когда её сердце лопнет в его же руках. Худшая пытка, через которую Рейвен приходилось проходить. — Я тоже, — рычит, сдаваясь, заползая ему под кожу, — слышишь, Чарльз? Рыдать и трахаться — такое возможно с ним и только. — Не верю, — Чарльз переполнен яростью, застарелой болью и ожогами, которые она наносила ему чёрт знает сколько лет. Чарльз снова врёт — просто поверить не получается. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Так не бывает. — Люблю, — останавливается, хватая его лицо в свои руки, и молит взглядом о прощении. Теперь ей вытирать эти горькие дорожки, теперь ей зашивать его сердце. — Идём в спальню, — лишь хрипит он в ответ, и нетвердой походкой, держась за перила, поднимается наверх. Рейвен следует за ним. Они лежат в темноте и смотрят друг на друга бесконечно долго. Часы тикают. Время снова исчезает, как сквозь пальцы песок, и до последнего рассвета осталось совсем немного. — Ненавижу тебя, Рейвен, — а в голосе тонны невысказанной любви. Она опускает виноватый взгляд, но продолжает стискивать его ладони в своих руках. — Я себя тоже, — и зарывается носом в его волосы, чувствуя, как объятья смыкаются на талии. Дышать удаётся урывками. Кругом — вода и треснутые льдины. * Он закрывает за собой дверь в спальню и падает в инвалидное кресло, напиваясь до онемения ног. Рейвен спускается через час — любимая, необходимая до дрожи — и молча кладёт голову на его колени. Не выплыть. Не спастись. Не выбраться. И пусть.