Провокации

По всем законам логики — Дотторе должен быть инициатором, это он должен предлагать новое, это у него в прикроватной тумбочке лежит множество ещё неиспробованных на Панталоне игрушек — но на деле логика не действует. Панталоне определяет, когда им стоит выйти на новую ступень. Панталоне ловко провоцирует Дотторе, дразнит, томит его ожиданием — но тот старается не поддаваться. Постепенно от экспериментов с позами Панталоне переходит к более опасным играм: он гладит Дотторе через брюки прямо на совещании, пока тот выступает с докладом; пишет ему записки и красочно описывает, чего он хочет вечером, и не стесняется в словах. Надевает под одежду чулки и фотографирует себя на старую камеру из Фонтейна. Он продолжает играть с огнем, продолжает дразнить Дотторе: у них снова собрание, вокруг снует Арлекино; ведется массовое обсуждение дальнейших планов, и, пока никто не видит, Панталоне садится Дотторе на колени. Он ерзает, вертится, и у Дотторе на секунду темнеет в глазах; когда он заставляет себя сконцентрироваться, Панталоне уже стоит рядом, хитро улыбаясь и держа около лица распечатанное фото. На фото пробка, которая на его ладони кажется и вовсе огромной. — Эта пробка сейчас во мне. — и Дотторе едва сдерживает стон. Он легко может представить, как пробка растягивает Панталоне, задевает все его самые чувствительные места, как он с трудом сдерживает стоны. Он ужасно чувствительный и Дотторе может с легкостью довести его до оргазма одними пальцами. Кто-то их окликает: Панталоне просят принести из своего кабинета какие-то документы, и он послушно встает. По его движением немного заметно, они несколько его сковывают, но никто никогда не догадается. Когда он возвращается, то снова подходит к Дотторе; тот сидит, развалившись, на стуле, сцепя руки в замок. — Она мешает мне ходить и заполняет меня, — бросает Панталоне между дела, склоняясь к Предвестнику. Тот шумно вздыхает, натягивает маску еще сильнее, старается отвлечься, чтобы никак не выдать свое возбуждение коллеге. — Если я ее сейчас вытащу, мне будет некуда ее деть. Я хочу, чтобы ты вытащил ее сам, после совещания. — и уходит на свое место, как ни в чем не бывало. Дотторе пытается сконцентрироваться — но совершенно не запоминает, о чем они говорили и что говорил он; после того, как все расходятся, он грубо тянет Панталоне за плащ в свою комнату и захлопывает дверь. Он прижимает Предвестника к стене, хватает за горло, несильно сжимая; тот же лишь продолжает смеяться и вскидывает руки вверх в безмолвном поражении. — Что вообще происходит? — Дотторе пытается скрыть за напускным раздражением сильное возбуждение, и у него это плохо получается. Панталоне знает об этом, и он это понимал, но остановиться не может. — Ты решил меня довести? Прямо у всех на глазах? О чем ты думаешь? — продолжает он, но обрывается на полуслове. Колено Панталоне давит на его пах. Дотторе чертыхается и мигом валит того на кровать, стягивая и с него, и с себя массивные плащи, снимая одежду, закатывает рукава на халате, седлает его колени. Панталоне лежит, словно фонтейнская шлюха, раздвинув ноги, и смотрит Дотторе в глаза, продолжая улыбаться. Кажется, его несколько забавляет происходящее. — Ты думаешь, что я буду играть по твоим правилам? — продолжает Дотторе. Улыбка на лице Панталоне сменяется удивлением, и тот пытается вырваться, но Дотторе сидит крепко, упираясь рукой прямо в чужой член, несильно сжимая. — Если ты рассчитывал, что я разложу тебя на кровати прямо после совещания и оттрахаю, то ты сильно ошибался. Раздвинь ноги сильнее. Панталоне повиновался просьбе, на член опустилась его рука, пару раз проведя по всей длине. Если это и есть мое наказание — подумал про себя Панталоне — то я готов его перетерпеть. Но радость длилась недолго — Дотторе надел что-то на основание члена, сильно его пережимая. — Это эрекционное кольцо. — хмыкнул Предвестник. — Ты кончишь только тогда, когда я тебе разрешу. Панталоне шумно вздыхает. — Открой рот. Два пальца несильно, но ощутимо давят на губы, и Панталоне невольно приподнимается сильнее, подставляясь под чужие ласки, а потом падает обратно на постель, когда Дотторе обводит большим пальцем его нижнюю губу, давит на нее, распахивая, и касается языка. Толкается чуть глубже, и Панталоне смыкает губы и проходится по чужим пальцам языком. Дотторе убирает руку с чужого члена, получая разочарованный вздох, кладет ладонь на волосы Панталоне, путается в темных прядях и резко запрокидывает его голову назад. Панталоне уже отвык от такого, и ему максимально волнительно и хорошо, поэтому чуть не стонет, но лишь давится пальцами. Рука медленно перемещается на грудь, оглаживает соски, несильно тянет. Панталоне шумно дышит и выгибается, чувствуя, как внутри все сводит, откидывает голову назад. Повторить не просит — знает, что Дотторе откажет, но тот, словно слыша его мысли, снова усиливает давление, и Панталоне сильно сожалеет о том, что даже не может потереться о что-то, а инструмент, обхватывающий член, только дразнит, потирая чувствительную головку. Панталоне только-только начинает захлебываться стонами, потому что и так чувствительная головка чуть ли не взрывается от каждого даже легкого давления на соски, когда Дотторе просто отрывается от него и снова привстает в коленях, довольно смотря на результат своей работы. Панталоне — взмокший, весь красный, с расплывающимся взглядом и растрепанными волосами, красив, как и всегда. Он недовольно жмурится, скулит, потому что оргазм буквально искрится на кончике языка, не хватает всего пары движений — он готов был кончить даже без проникновения — ищет глазами Дотторе, мысленно того проклиная. Дотторе явно ждет того, что Панталоне попросит его продолжить, но тот совершенно к этому не готов. Просить у него о банальном оргазме кажется каким-то бредом. Его просто убивает эта напускная неторопливость. Он уже раззадорен, заведен достаточно, чтобы кончить и успокоиться, но нет — ему просто не позволяют это сделать, каждый раз останавливаются, когда он на грани. Панталоне не замечает, как его члена касается чужой шершавый язык; он шумно выдыхает и пытается дернуться вверх, но Дотторе крепко прижимает его бедра к постели. Он лижет медленно, словно никогда этого не делал (а может и действительно не делал?), осторожно проходясь по длине всей головки, склоняется ниже, вбирает глубже в рот, чуть ли не по самое горло, двигается медленно — отвратительно медленно, думает Панталоне, — не дает ему ничего сделать самому. Когда короткие ногти снова сжимают его сосок, Панталоне просто не выдерживает. — Пожалуйста, хватит, Дотторе, хватит, я так больше не могу, я понял, понял, просто дай мне уже кончить, пожалуйста. Он совершенно измучен всем происходящим, однако готов повторять это снова и снова, но сейчас ему уже хочется все закончить, выпустить все, что копилось это время, и просто обмякнуть, потому что так долго сдерживаться просто невозможно. Поэтому он правда больше не может, и жалобно просит, пытается толкаться бедрами вверх, ищет мутным взглядом Дотторе и готов согласиться на любой из его экспериментов, лишь бы тот перестал издеваться. Дотторе улыбается и снова наклоняется вниз, широко лижет головку. По кругу раз, второй, третий, вылизывает щель, собирая капли смазки, а потом вбирает в рот так глубоко, что Панталоне просто не справляется. Он даже не успевает отодвинуть лицо Дотторе от себя, но оргазм настолько приятно-болезненный, что хочется растянуть это мгновение. Он падает на подушки, закрыв глаза, не обращая внимания ни на что, только чувствует приятную негу во всем теле и невероятную слабость вперемешку с легкостью.