Перепутанные флаконы

– Табаки… Сфинкс набирает полную грудь воздуха, готовый начать воспитательную лекцию, но окинув меня критическим взглядом, выдыхает. Я и сам знаю, что совершил ошибку, но признания от меня им не добиться! В самом деле, глупее ситуации не придумаешь. Простуженный Черный, лишенный всяческого обоняния, перепутал бутылочки сиропа от кашля и моего творения. Слепой меня давно просил не использовать флаконы от лекарств для настоек или хотя бы не оставлять их где попало. Но знал бы он, какие они удобные! И по качеству стекла, и по плотности прилегания крышки, и по объему. Как раз для того, чтоб экспериментировать с компонентами. – Он сам виноват, – бурчу под нос в попытке успокоить совесть. – Нечего хватать со стола не глядя! Такая чудесная настоечка пропала. Я ее с прошлого лета выдерживал. – Чудесная? – Лорд рядом истерично хохочет, за что мгновенно получает тычок под ребра. – Да Черного с нее уже часа два выворачивает. – Правильно! Он же концентрат выпил, а ее нужно разводить… – Чтоб увеличить число поверженных врагов? – на этот раз Лорд подготовлен и с легкостью уклоняется от карающей руки оскорбленного меня. Конец нашей пикировке безжалостно объявляет сам Черный. А точнее звуки, производимые им из ванной комнаты. Тут же мимо проскальзывает Македонский и хватает со стола графин с водой. – Не торопись, – останавливает его Лорд, растягиваясь поперек кровати. – Черный ушел. – Как? – С тазиком в обнимку. Сфинкс спешит проверить и возвращается еще более хмурый. – В Могильник, наверно, пошел, – рассеяно заключает он и вновь оборачивается ко мне. – Если еще хоть раз кто-то из стаи отравится твоими зельями… – То есть других травить можно? – Пытаюсь разрядить обстановку, но шутка остается непонятой.

***

Черный не возвращается ни к обеду, ни после ужина. После недолгого разговора со Слепым, который мне не удалось подслушать, Сфинкс надолго покидает комнату. Я почти уверен, что на поиски моей невольной жертвы. В попытке отвлечься, достаю губную гармошку. Выдавливаю из нее несколько унылых нот и отбрасываю в сторону. Какая уж тут музыка. Решаю прогуляться, но не успеваю проехать и пары метров, как в комнату вваливается Лери. Краснощекий, глаза на выкате и с безумной улыбкой на лице. – По Дому пошел слух, что Сфинкс пытался убить Черного, подсыпав яду в еду! В комнате повисает тишина. Довольный произведенным эффектом, Лэри продолжает: – Но Черный якобы вовремя понял, что да как, и спрятался в Могильнике. Хотя в это верят только Псы. Не успеваем перевести дух, как Лог добавляет: – Остальные уверены, что Сфинкс просто не рассчитал дозировку. Смотрю на Лэри во все глаза, затаив дыхание. Мне почти кажется, что я вижу, как создавалась эта история. Как передаются по цепочки слова: от Лога к Крысе, от Крысы к Псу, от Пса к Птице, от Птицы к Логу… Коридоры, комнаты, Кофейник, Могильник… Слова сквозняками просачиваются через щели и кирпичную кладку, оседают чернильными линиями на стенах, отражаются эхом в чашках и стаканах. И меняются. У меня такое положение дел вызывает досаду. Во-первых, мое имя из истории стерто. Хоть бы автором яда назвали. Во-вторых, в конечной версии уж слишком исказили образ Сфинкса. Этакий маньяк-неумеха. Как не оскорбиться! Из-за кровати раздается хриплый смех Слепого: – Надо будет обязательно поведать Сфинксу, что его авторитет в Доме падает.

***

Ворочаюсь в постели и не могу найти себе места. Мысли клубятся в голове, наползают друг на друга и кажется, что сейчас полезут из ушей. С силой сжимаю голову и трясу ею. – Сфинкс, – шепчу в полумрак, повернувшись на правый бок. – Сфииинкс. – Чего тебе? Отвечает сразу, так что я даже теряюсь, подбирая слова. – Как думаешь, с Черным все в порядке? Я, вроде, ничего такого не мешал. Всего лишь крапивы немного и мяты, а еще головки одуванчика, семена шишек, листья малины… – Ты мне решил весь рецепт рассказать? Я замолкаю, решив, что больше и слова не скажу. Лежу, вслушиваясь в сбивчивое гудение радиоприемника. Опять батарейки садятся. Надо будет еще попросить у Летунов… – Сфинкс, он хоть и зараза редкостная, но все равно же наш, – не выдерживаю и нависаю над товарищем. – Ему наверняка страшно и одиноко в Могильнике. Вот если бы там я лежал, то вы бы обязательно пошли, да? И если бы Пауки не пустили в палату, ворвались бы силой, разбив дверь в щепки, да? И осаду бы держали у моей постели, да? Слева слышится шипение Лорда: – Табаки, я тебя сейчас действительно в Могильник отправлю, если не заткнешься! – Прошу прощения, Ваша Светлость, – показываю собеседнику язык. Не уверен, что он рассмотрел, но думаю – догадается. – Чего ты от меня добиваешься? – вздыхает подо мной Сфинкс. – Благословения проведать больного? Я и сам не знаю, чего ожидал. Недолго думая, нахожу под подушкой фонарик и лезу через Лорда к краю общей кровати, где припаркован мой верный Мустанг. Пересаживаюсь в него и направляюсь к выходу. У самых дверей меня настигает громкое шуршание. – Да идем мы, идем. Победно улыбаюсь. Все таки мои состайники – лучшие люди на Земле! Никто никого не будит, но вот рядом со мной уже стоит отчаянно зевающий Сфинкс. Лэри спешно натягивает носки: один зеленый, второй полосатый. Краем глаза замечаю Македонского с походным рюкзаком. Горбач прижимает к груди трехлитровый термос. Пока мои товарищи собираются, я возвращаюсь к окну и снимаю подвешенную для сушки связку трав. Во всем Доме только мне и, может, Стервятнику удастся назвать торчащие из этого веника растения. Но оно и к лучшему. Мало ли что раскопается. – Зачем тебе это? – Ну ты даешь! – смотрю я с ужасом на Горбача. – К больному и без подарка? – Сдался ему твой веник. – Сдался-не сдался, а так заведено. Спорить желающих нет. – Я останусь и присмотрю за Толстым. Лорд сидит на кровати, поджав ноги к груди, продолжая сверлить взглядом стену. Вот же упертый! Назвать Черного компанейским парнем не повернется язык даже у меня. Угрюмый, язвительный, самоуверенный… Мысленно отвешиваю себе щелбан. Так и отказаться от ночной прогулки недолго. Да, душкой Спортсмен никогда не был, но Лорду откуда знать подробности? Мы прошлое (а особенно такое) редко вспоминаем. У того же Сфинкса в сто раз больше причин остаться сейчас на кровати, гордо задрав на спинку длинные ноги. Но нет – вот он стоит… Тогда почему? Фыркаю, чтоб хоть как-то обозначить свою позицию касательно предательства состайника, и выкатываюсь во тьму коридора. Между коленей зажат сухо шуршащий букет. Моя «свита» следует за мной.

***

У лестницы нам встречается Слепой. Где вожак был все это время, никто не спрашивает. Останавливаемся на секунду, и продолжаем путь уже все вместе. На стук в двери Могильника выглядывает сонная дежурная Паучиха. Она шипит на нас, что все пациенты спят. А если будем шуметь, то она пожалуется Акуле. Несмотря на прямой посыл, мы не спешим уходить. Македонский с Горбачом расстилают на полу под дверями принесенный плед. Вся компания размещается на нем. Я остаюсь кружить по площадке, рассуждая о том, что Черного наверняка накачали снотворным, потому что спокойно спать в таком страшном месте может только или смертельно больной, или законченный псих… – Угомонись, – лениво бросает Слепой. – А я согласен с Табаки, – шмыгает носом Лэри, обнимая себя за плечи. – Говорят, что по ночам в Могильнике восстают души умерших. Они заглядывают в палаты в поисках тех, чьи тела можно захватить… Сфинкс до слез давится сигаретным дымом.

***

Мы дежурим до самого утра. Хотя границы с ночью уж слишком размыты. Нет ни теплых солнечных лучей, не доносится пения птиц или хотя бы карканье ворон, что больше подошло бы времени года и обстановке. За окном повисла сплошная серость. Будто кто-то натянул по ту сторону стекла грязную половую тряпку. Скрипят петли, и я первым оказываюсь у двери. Санитар бросает взгляд на тлеющий окурок в пальцах Слепого. Пару секунд сверлит взглядом нашего вожака. Мне кажется, что он сейчас что-то скажет – стоит секунду подождать. Что-то грубое или начнет лекцию о вреде курения, или крикнет кого-то из Пауков… Но нет. Выпускает Черного из-за своей спины и захлопывает дверь, да так, что по краям дверного косяка сыпется штукатурка. Фу, какой грубиян. Черный с каким-то недоверием осматривает нашу компанию. Выглядит так, словно не уверен, что наше явление ему не снится. Что ж, придется его убедить! – Что Пауки сказали? Ты будешь жить? Дорогуша, не молчи, – кружу вокруг состайника на своем Мустанге, сам удивляясь, как еще не наехал кому-нибудь на ногу. – Нет мне прощения! Умираешь? У меня есть чудесная микстурка на этот случай. Македонский хватает ручки моей коляски в попытке остановить, если не речевой поток, то хотя бы мое мельтешение. От резкого торможения с колен на пол сыплется ореховая скорлупа и пара вкладышей от давным-давно съеденной жевательной резинки. Вкладыши мне возвращают, прочий мусор носками кроссовок сдвигают в угол. Отрываю от принесенного утешительного букета пестрое сиреневое соцветие и бросаю его в рот, остальное впихиваю в руки озадаченного Черного. – Фето фебе комфеншашия за отрафление, – поясняю, спешно пережевывая горьковатые цветы. Эх, хороший веничек был. Но для состайника почти ничего не жаль. – Будешь каждые два часа пить отвар и вмиг поправишься! –Хочешь его окончательно угробить? – спрашивает Слепой, поднимаясь с пола. Критично осмотрев подарок, Черный благодарно кивает. Видимо решил, что проще согласиться. Иногда он бывает чертовски приятным человеком. Особенно когда молчит. – Как себя чувствуешь? – заботливо интересуется Сфинкс. Черный бросает на него странный взгляд. Как на тумбочку, если бы та начала вдруг причитать, какой в ней развелся бардак, и что от полчищ тараканов ужасно чешутся полки. – Прекрасно, – отвечает, едва размыкая губы, и проходит мимо в сторону жилого блока. Судя по цвету лица – сдерживает рвотный позыв. Эхо болезни или переполняют чувства после долгой разлуки со стаей? Решаю промолчать, чтоб не задеть нежные чувства отдельных присутствующих. – Врёшь, – комментирует Сфинкс следуя за ним. – Докажи. – Принимаю ставки! – у меня открывается второе дыхание. Желание участвовать в тотализаторе никто не изъявляет. Жаль. Горбач толкает Мустанга вперед, а я достаю из кармана жилетки губную гармошку. Нужно же как-то ознаменовать народу наше триумфальное возвращение. Заодно развеять миф о кровожадных намерениях Сфинкса в отношении Черного: вот же идут рядом, оба живые и почти здоровые.

***

В комнате нас ждет тарелка котлет и хлеб, собранные Лордом на завтраке. Черный от еды отказывается, выпивает только полчашки сладкого чая. Обычного. Я так и не успел заметить, куда делся подаренный мною целебный букет. В Могильнике Черному дали еще лекарств. На этот раз он их прячет под подушку. Пытаюсь подсмотреть, что там за баночки, но на меня укоризненно шипит половина комнаты: «Не успел человек вернуться, а ты вновь за старое?!». Оскорбленный в лучших чувствах, уезжаю в Кофейник. Одного бутерброда для моего растущего организма слишком мало. – А ты что тут делаешь? – подъезжаю за столик к Лорду. – Что, стыдно теперь в глаза стае смотреть? Что бросил нас в трудный час болезни, хотя должен был, как верный супруг хранить верность любимой?! Я шучу, и Лорд это знает. Неловкость окутывает его как многослойный саван. Спросить напрямую о причинах поведения было бы верхом бестактности. Мало ли, что в этой светлой голове за темные мысли обитают. А так, захочет – расскажет. В противном случае – вернет колкость, и мы закроем тему. Он не отвечает, пряча лицо за чашкой с кофе, хотя могу поклясться, что она была почти пуста, когда я приехал. Кролик приносит мне кофе и подсохшую булку с творогом. Жадно ем, раздразненный утренними бутербродами и ночными переживаниями. – Он бы ко мне не пришел. Поднимаю голову, заглядывая в остекленевшие глаза Лорда. Бледный и какой-то нервный, он сидит, сцепив пальцы. Медленно киваю: – Не пришел. Ни к кому из нас. Но не из вредности или затаенной ненависти. А потому, что не видит в этом необходимости. Он не верит в легенды Дома, подвергает сомнению приметы, не видит ничего страшного ни в Могильнике, ни в Пауках. Я не виню его. У всех свой путь, и принуждать свернуть с него бессмысленно. Я и сам немного злюсь за это на Черного и таких, как он: пробыть столько лет в Доме, и не почувствовать его?! Насколько толстокожими нужно быть… Нет, сейчас не об этом. Запрокидываю голову, рассматривая развешенные под потолком фонарики: – Разница только в том, что тогда к тебе, ко мне, Горбачу, Лэри или Слепому пришел бы кто-то другой. А Черный бы так и остался в одиночестве. Но каждому в этом чертовом несправедливом мире нужен кто-то, кто ждет и дождется. Иначе все, что мы делаем, не имеет смысла. Зачем сочинять песни, если некому их спеть? Может, отравление Черного было предначертано нам госпожой Судьбой? Чтоб мы наконец-то поняли что-то друг о друге. Чтоб хоть немного прониклись друг другу хоть чем-то хорошим. Лорд проводит пальцами по лицу, убирая в сторону волосы, но мне кажется, что он стряхивает налипшую паутину сомнений. В глазах его я вижу разгорающийся вновь блеск. Сейчас он еще не до конца осознал моих слов, но когда-нибудь это случится. Или нет. По крайней мере, я попытался им помочь. Как делал это всегда.